Глава 2

С Валентайн Сенку был знаком от силы три месяца — срок смешной, почти ни о чём, особенно если учитывать, что в условиях, где люди либо сразу показывают, на что способны, либо так же быстро вылетают из системы как балласт, за это время обычно уже становится понятно, с кем имеешь дело, а здесь — нет, и это раздражало, потому что обычно у него не возникало таких «пустых переменных», которые вроде бы есть, но при этом ни в одну модель нормально не встраиваются. Раньше она болталась в Империи Цукасы, но от Гена он о ней не услышал почти ничего, даже в те моменты, когда тот, расслабившись, начинал сливать всю подноготную, вплоть до мелких привычек и откровенно бесполезных деталей про людей, которые в общей картине вообще ничего не решали, — и это уже само по себе было странно, потому что Ген не умел молчать о том, что можно использовать, он, блядь, на этом жил. Максимум, что он выдал, — это хмыкнуть, ухмыльнуться своим этим раздражающе лёгким тоном и бросить что-то вроде: «А, да, есть ещё Валюша, но о ней не стоит переживать», — и на этом всё, как будто разговор даже не стоил продолжения, как будто там действительно не за что зацепиться. И вот это уже не сходилось, потому что вариантов, по сути, было всего два: либо она настолько непримечательная, что даже Гену не за что было её продать в разговоре, либо она не представляла угрозы вообще никакой, и он её просто вычеркнул как фактор. Первый вариант выглядел сомнительно — слишком уж уверенно он это сказал, без привычного подтекста, без попытки сыграть, а вот второй — скорее всего, попадал в цель, потому что Валентайн действительно не была ни гением, ни ресурсом уровня Рюсуя, ни даже грубой силой, которую можно было бы хотя бы куда-то пристроить, если уж совсем нечего делать. И вот тогда начинался нормальный, уже раздражающий вопрос: с какого хрена её вообще воскресили. Империя Цукасы не занималась благотворительностью, это не кружок по интересам, куда берут «ну пусть будет», люди там были функциями, инструментами, ресурсами, и если ты не приносил пользы, тебя просто не поднимали из камня, потому что смысл, блядь, какой, тащить за собой лишний вес. Каждый либо работал, либо хотя бы не мешал. Валентайн, по всем наблюдаемым параметрам, не попадала ни в одну из этих категорий нормально: пользы — ноль, мешает — не критично, но присутствие само по себе уже сомнительное, потому что это лишний рот, лишние затраты, лишний фактор, который надо учитывать. И это не сходилось с тем, как Цукаса строил свою систему, потому что он не был идиотом и не собирал вокруг себя случайных людей просто потому, что мог — даже те, кто выглядел бесполезным, обычно закрывали хотя бы какую-то нишу, пусть даже неочевидную. Значит, причина была. Просто не та, которая лежит на поверхности, и не та, которую Ген посчитал нужным озвучить, а это уже автоматически делало её интересной, потому что скрытые переменные в системе обычно оказываются либо критически важными, либо потенциально опасными, и игнорировать их — херовая стратегия. При этом сама Валентайн временами вела себя так, что хотелось спросить, это она реально тупит или так изощрённо прикидывается, потому что уровень «глупости» у неё был какой-то выборочный, точечный и, что самое неприятное, убедительный, как будто она включала его тогда, когда ей это было выгодно, и выключала, когда не хотелось тратить на что-то внимание. Смесь Гена и Гинро, только без попытки это хоть как-то скрыть, — комбинация, от которой нормальному человеку должно было бы стать неловко, но ей, судя по всему, было вообще похуй. Японский она знала достаточно, чтобы не выглядеть полной идиоткой, но коверкала его так, как будто нарочно, причём делала это именно в те моменты, когда разговор начинал становиться либо неудобным, либо скучным, либо, не дай бог, требовал от неё какого-то участия, и это уже выглядело не как ограничение, а как инструмент, потому что таким способом можно было легко слиться с любой темы и при этом не выглядеть откровенно посылающей всех нахер. И да, от работы она таким же образом отмазывалась, что, по сути, и стало причиной их «сближения», если это вообще можно так назвать, потому что сближением это было примерно в той же степени, в какой паразит и носитель находятся в тесном контакте. Пока все нормальные люди впахивали на корабле у моря, таскали, строили, убивались в этом бесконечном цикле «сделай ещё, быстрее, больше», Валентайн умудрялась просиживать штаны в радиусе, где её не доставали взгляды тех, кто реально работал, и единственное, чего ей не хватало для полного абсурда, — это выйти и сказать «не царское это дело», потому что, по сути, она так и жила, просто без озвучивания. В итоге она просто зависала рядом, когда он работал, стояла над душой, задавала вопросы, причём с тем самым выражением лица, от которого сразу понятно: ей либо скучно, либо она сейчас начнёт копать глубже, чем нужно. С Сенку она говорила на идеальном английском, без этой всей игры в «я ничего не понимаю», но пользы от неё всё равно не было — максимум подержать что-то, и то если попросить напрямую, поэтому он без лишних разговоров периодически отправлял её «подышать свежим воздухом» куда-нибудь подальше, потому что держать рядом бесполезный элемент, который ещё и отвлекает, — это просто неэффективно, а он такие вещи не терпел. Вне лаборатории ей оставалось болтатся среди тех, кто, мягко говоря, не блистал интеллектом, могла перекинуться парой фраз, послушать, покивать, но надолго не задерживалась, в том числе потому, что старалась лишний раз не пересекаться с Кохаку, у которой на всё это был очень простой и прямой взгляд: если ты не работаешь — ты раздражаешь. И Кохаку даже не пыталась это скрывать, цеплялась к любой мелочи, к любой позе, к любому «не так стоишь», «не тем занята», потому что для неё это было не вопросом вкуса, а вопросом принципа: все пашут — ты тоже пашешь, иначе какого хрена ты здесь. Валентайн в ответ могла огрызнуться, могла съязвить, но до открытых сцен дело обычно не доходило, потому что ей это было просто не нужно — она исчезала раньше, чем ситуация доходила до конфликта, как будто заранее просчитывала, где начинается зона, в которой ей уже придётся напрягаться. У неё вообще было своё представление о том, как должно выглядеть «качественное времяпрепровождение»: всё, что идёт ей в плюс, всё, что делает ей комфортно, приятно, удобно, всё остальное — в мусор. Спать до обеда, шляться по лесу или по пляжу, плавать, зависать на источниках — и при этом выглядеть так, как будто это и есть единственно правильный способ существовать, а все остальные просто зачем-то усложняют себе жизнь. Вполне себе жила свою лучшую жизнь, если смотреть без лишних иллюзий. Или, если переводить на язык, который имеет хоть какую-то ценность: неэффективное распределение ресурсов. Иногда её вопросы были ровно такими же бесполезными, как и её присутствие — шум, который не несёт информации, но отвлекает, но не всегда, и вот это «не всегда» как раз и не давало окончательно списать её в ноль. — Ты собираешься делать лекарства про запас? — спросила она однажды, разглядывая склянки, и вопрос сам по себе звучал нормально, но в её исполнении в нём всегда было это лёгкое «мне, в принципе, всё равно, но давай посмотрим, что ты скажешь». Он не ответил сразу, продолжая работать, потому что далеко не каждый вопрос требует реакции в ту же секунду. — Уже делаем, — сказал он потом, не поднимая головы. Она наклонила голову, как будто примеряя ответ на себя. — Какие именно. — Базовые. Обезболивающее, антисептик, жаропонижающее. — А из чего. Он на секунду задержался, но отвечать начал сразу, потому что вопрос был нормальный. — Из того, что есть. Растения, минералы. Обезболивающее — проще всего. Антисептик — спирт. Остальное вытянем. Пауза. Она прокрутила это в голове. — А антибиотики от пневмонии? Те, что ты делал для Рури. Ты будешь делать их заранее или опять по факту? Вот здесь уже имело смысл отвлечься. Он отодвинулся от стола, прошёлся взглядом по полкам, проверяя, что есть, что осталось, что придётся собирать заново, открыл один ящик, второй, сдвигая склянки. — Частично. Кислота есть. Часть реагентов тоже. Закрыл, открыл следующий. — Но сам препарат — нет. Это заново. Рука на секунду задержалась на краю ящика, потому что там было больше работы, чем хотелось бы. — И не только собрать. Синтез, очистка. Ящик захлопнулся, он вернулся к столу. — Помогать будешь. Она чуть приподняла бровь, и в этом движении было всё — и насмешка, и привычное нежелание впрягаться, и этот её вечный фильтр «а мне с этого что, кроме геморроя». — А что мне за это будет?