ꗃ Глава ⅠⅠⅠ: Имя

      Паучий тупик на следующее утро принял Тихона так же, как всегда принимал Тобиаса Снейпа.       Тихон вышел за калитку, когда дым из труб ещё висел низко, отравляя воздух. В кармане лежали остатки вчерашних пяти фунтов — несколько монет и мятая бумажка. Нужно было купить продукты.       Эйлин ничего не сказала, когда он уходил. Только проводила взглядом до двери — тяжёлым, всё ещё настороженным. Северус стоял рядом с ней. Молчал. Но, как и мать, смотрел также.       Первая, кто его увидел, была соседка из дома напротив — Берта Уэбб. Низкая, старая, костлявая старуха, которая любит слухи и лезть в «грязное бельё» соседей.       В памяти Тихона возникло воспоминание:       Мистер Снейп, слышали слухи?       Оказывается, Ваша Эйлин беременна не от Вас!       Воспоминание оборвалось в моменте: Тобиас замахнулся ногой. Эйлин кричала, прикрывая руками живот.       Тихон помотал головой. Не хотел вспоминать.       Старуха вытряхивала половик и прищурилась, будто не поверила своим глазам.       — Тобиас! — крикнула она через весь тупик. Голос у неё был радостный, почти торжествующий. — Гляньте-ка, живой! И не шатается. Неужто вчера не пили?       Тихон остановился.       Имя ударило в голову. Резко, внутри.       Мистер Тобиас!       Тобиас, ты опять пил?       Тобиас, прошу, не надо...       Разные голоса, разные ситуации. Ни одна с хорошим намерением.       Каждый раз внутри что-то дёргалось, будто тело хотело ответить ударом на удар.       Нет. Не надо подаваться. Это не моё.       Он спокойно посмотрел на неё. Заставил себя кивнуть. Так, как никогда этого не делал Тобиас.       — Доброе утро, Миссис Уэбб.       Старуха замерла с половиком в руках.       — Ого, какой вежливый. Ну-ну... А сегодня тоже будете пить, Мистер Тобиас? А то Эйлин вчера выглядела... ну, сами знаете как. Ох, бедняжка.       Тихон пошёл дальше. В спине горело от этих слов.       Он свернул за угол, где канал тянул чёрную, маслянистую воду. За мостом всё так же чернела труба заброшенной мельницы. Когда-то там пряли шерсть — теперь только вороны сидели на ней, как обугленные сучья.       У лавки на углу его уже ждал мистер Барроу. Управляющий.       Скупой мужчина с тёмными родинками на лице стоял в дверях, вытирал руки тряпкой и щурился.       — Снейп, — окликнул он грубо, засунув тряпку за ремень штанов. — Я думал, ты вчера опять в канаве ночевал. Плевать... О долге помнишь? Три шиллинга за прошлый раз.       Долг за «прошлый раз». Тобиас выпил столько, что в голове на секунду помутнело.       Тихон достал деньги. Зашёл внутрь, положил на прилавок ровно три шиллинга. Без слов. Лишь осмотрелся слегка, чтобы отвлечься от неприятных мыслей.       На прилавке стояли старые весы с медными гирями. На полках теснились консервные банки, дешёвое мыло «Wright’s» в жёлтой бумажке и пачки чая «Typhoo», уже покрытые тонким слоем пыли.       Барроу присвистнул, увидев шиллинги.       — Вернул... И не орёшь. Тобиас, ты что, помер и воскрес другим человеком?       Тихон не ответил на вопрос, лишь спокойно говоря:       — Хлеб, молоко, пачку маргарина.       Мистер Барроу хмыкнул, но всё же отошёл от двери. С изучающим взглядом смотрел на него.       Дал ему продукты. Тобиас за них заплатил.       Когда он уже выходил, тот бросил ему вслед:       — Если опять запьёшь — в долг больше не дам. Понял, Тобиас?       Имя. Опять это имя.       Кивнул, молча выйдя.       На обратном пути домой его окликнул уже мистер Тёрнер — однорукий старик с вечным кашлем.       Сидел на крыльце, курил трубку — старую, давно потрескавшуюся. Рядом с ним стояла жестяная банка из-под масла, полная окурков и пепла.       — Эй, Тобиас! Слышь, ты вчера трезвым вернулся? Не слышал криков твоей бабы. Думал, ты совсем довёл девку... Соседка сказала — ты сегодня с ней даже поздоровался. Без криков. Первый раз за пять лет. Неужто поумнел, а, Тобиас?       Тихон остановился.       Опять это имя — Тобиас. Оно липло к нему, как копоть из тех же труб с завода.       Он уже понимал: для всех этих людей он навсегда останется тем самым Тобиасом. Тем, кто бил. Тем, кто пил. Тем, кто орал.       Глубоко вдыхая, чтобы не реагировать на сарказм старика, твёрже ответил:       — Поумнел.       И пошёл дальше.       Когда вернулся, Эйлин стояла у стола. Она взяла свёрток с продуктами, не глядя ему в лицо.       Северус сидел на том же табурете, что вчера. Маленький, напряжённый.       Смотрел, как Тихон снимает куртку. Смотрел на руки. На то, как он кладёт ладони на колени, слегка сжимая.       Они ели молча.       Дым из фабричных труб стелился за окном, да с верёвки за печкой тянуло сырым бельём — Эйлин стирала ночью, когда думала, что никто не слышит.       Тихон чувствовал: они оба ждут.       Ждут, когда он сорвётся. Когда крикнет. Когда ударит. Когда станет прежним Тобиасом.       А он сидел с ложкой в руке. Думал одно и то же, снова и снова:       Для них и для всего мира я — Тобиас.       И я должен им быть.       Должен носить это имя.       Должен молчать, когда меня называют монстром.       Потому что если я скажу правду — никто не поверит.       Когда миска опустела, Тихон встал.       Вышел на крыльцо. Сел на ступеньку.       Рыжий дым плыл низко. Фабрика гудела.       Он достал из кармана ту самую бумажку. Развернул.       Eileen.       Почти стёртое имя. Почему-то эта бумажка была в кармане Тобиаса.       — Тихон, — прошептал он по-русски одними губами. — Тихон Иванович Соколов.       Слова прозвучали странно. Как чужой язык в чужом доме.       Сжимая челюсть, он смял бумажку и сунул обратно.       В доме за спиной Эйлин тихо убирала посуду. Напряженно, но задумчиво смотря на купленные продукты.       Северус неслышно подошёл к двери и остановился на пороге. Не вышел. Просто стоял и смотрел на спину человека, которого знал как... отца. Который бил и смотрел на него как на нежеланного ублюдка.       Тихон не обернулся.       Он просто сидел и думал:       Сегодня меня назвали Тобиасом несколько раз.       Завтра будет больше.       И так — каждый день.       — Пока они не увидят, что я — не он, — прошептал он уже своими словами, думая о неизвестности следующего дня.