ꗃ Глава Ⅳ: Завтрак

      Непривычный, густой и молочный запах овсянки заставил Тихона проснуться.       Не щей. Не кислой капусты. Даже не неприятного послевкусия перегара, а именно овсянки.       Он лежал на диване, смотрел в потолок мутным взглядом и несколько долгих секунд не мог понять, где находится.       Потом вспомнил. Всё вспомнил.       Руки дрожали. Уже не так сильно, как вчера, но всё равно дрожали — едва, ощутимо и подло. Напоминая, что тело Тобиаса ещё не сдалось. Ещё требует того, к чему привык организм.       Тихон сел, провёл рукой по лицу, ощущая шероховатость пальцев. Кожа на костяшках саднила. Шрамы, ссадины, чужие ладони.       Он смотрел на них и думал:       Это теперь — я. Навсегда.       Из кухни доносился тихий, размеренный звук — ложка медленно скребла по дну кастрюли.       Пол под ногами скрипнул, когда Тихон встал. Он прошёл через комнату, стараясь ступать тихо, и остановился в дверях кухни.       Эйлин стояла у плиты спиной к нему.       Она мешала в кастрюле медленно, почти механически, будто каждое движение требовало от неё усилий. Волосы на этот раз собраны в пучок старой заколкой, но несколько прядей выбились и прилипли к шее от пара. Плечи напряжены.       Она не обернулась, когда он вошёл, но он заметил, как её спина чуть выпрямилась. Она знала, что он здесь. Давно научилась распознавать его шаги.       Эйлин взяла чистую тарелку. Налила в неё овсянку, всё ещё дымящуюся. Поставила на стол — прямо перед его стулом. Без слов. Без взгляда. Просто поставила, даже не посмотрев на него.       Тихон понял всё сразу.       Она не верит. Не надеется. Она просто делает то, что должна.       Он принёс деньги. Починил кран. Принёс продукты. Значит — должен есть. Значит — она должна накормить. Как раньше. Как всегда.       Потому что если не накормит — будет хуже. Потому что так было всегда.       Он сел.       Эйлин вернулась к плите. Её пальцы слегка дрожали, когда она держала ложку. Она сама не понимала, зачем это делает. Вероятно, ночью, когда она лежала, размышляла:       Это не может быть надолго. Он сорвётся.       А утром встала и всё равно поставила тарелку. Как будто тело решило раньше головы.       Спустя несколько минут Северус тихими шагами появился в дверях.       Мальчик остановился. Посмотрел на тарелку перед отцом. Потом на мать. Потом снова на него.       Глаза были настороженные, взгляд насупленный. Он медленно подошёл к столу и сел — не в углу, как раньше, а за столом. Рядом.       Эйлин поставила тарелку и ему.       Они ели втроём.       Снова.       В комнате было тихо. Было так же, как и вчера: ложки тихо стучали; никто не говорил; фабрика гудела за окном.       Тихон ел медленно. Каждый глоток был горьким и горячим одновременно. Он чувствовал их обоих.       Эйлин следила за ним краем глаза — не за тем, нравится ли ему. За тем, когда он сорвётся. Когда отодвинет тарелку. Когда встанет. Когда начнёт.       Северус то и дело косился на его руки. На то, как он держит ложку. На то, что он не стучит кулаком по столу. Не требует добавки. Не орёт.       Тихон доел первым. Отодвинул тарелку. Посмотрел на Эйлин. Не в лицо — не хотел её пугать... а чуть ниже, на её руки, которые всё ещё сжимали ложку.       — Спасибо, — сказал он тихо.       Эйлин замерла, случайно пролив немного молока. Ложка звякнула о край кастрюли. Плечи напряжены до предела.       Боясь неизбежного — что снова начнут бить, обвинять и называть «неряшливой дрянью» — она встала и словно отшатнулась от стола.       Заметив её реакцию, Тихон медленно встал и подошёл к раковине. Взял тряпку. Вытер стол там, где пролилось немного молока, после взял грязные тарелки и поставил их в раковину. Сам.       Эйлин отступила ещё на шаг. Не резко. Но отступила, словно не веря, что это происходит.       Обычно он грубо бросает тарелки и требует тут же их помыть, но сейчас... сам приложил руку к чистоте, хоть и минимально.       — Я могу помочь, — сказал Тихон низким голосом, делая паузу. Чтобы она услышала его слова. Чтобы осознала. — С посудой. Или с чем угодно. Скажи — и я сделаю.       Она не ответила. Не знала, что говорить.       Поэтому просто кивнула — едва заметно.       Это не рефлекс её тела. Тобиас никогда не говорил так... спокойно.       Северус наблюдал за отцом. Сначала подумал, что тот сошёл с ума. А если так — значит, будет меньше делать им больно?.. Он не понимал до конца, но знал одно: сегодня отец другой.       Оставив их двоих в покое, Тихон вышел на крыльцо. Посмотрел в сторону фабрики. Посмотрел на соседние дома. Посмотрел на свои руки, которыми упирался в опору крыльца, и закрыл глаза.       Посчитал до пяти. Снова. Потом до десяти. Немного пришёл в себя. Открыл глаза, вдыхая полной грудью. Воздух был тяжёлый, дымный.       Он сел на ступени, обхватил одной рукой колени, а второй упёрся сзади. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно.       Он больше не может просто терпеть позывы этого тела.       Он больше не может просто ждать, когда они перестанут бояться.       Ему надо начать... строить. Во всех смыслах.       Починить то, чего требует обязанность мужчины в доме. Не давать повода людям считать себя пропащей рухлядью и пьяницей. Не позорить семью. И не... разочаровать жену и сына.       Даже если ментально он не может назвать их родными. Даже если он всё ещё вспоминает жену и дочерей. Он в ответе. Он несёт ответственность.       Здесь. В этом доме. В этом теле. В этой жизни, которая ему не принадлежит.       Он принёс деньги.       Починил кран.       Принёс продукты — без бутылки спиртного.       А это значит...       Завтра он починит забор. Как надо, а не лишь бы было.       Послезавтра — найдет другую работу. Даже если работодатели будут смотреть искоса.       А дальше... дальше он сделает так, чтобы они узнали что-то кроме боли.       Пусть не сразу.       Пусть пока не верят.       И пусть они пока видят во мне Тобиаса.       Он будет делать так, чтобы однажды они увидели другого человека.       Тихон глубоко вдохнул рыжий дым и тихо, одними губами, сказал:       — Тихон Иванович Соколов... Надо жить дальше уже по-своему.       Имя прозвучало уже не так чужо.       Он встал и пошёл обратно в дом.