ꗃ Глава Ⅴ: Бутылка

      Тихон решил начать с того, что требовало наименее усилий, но большого значения.       Он вышел из дома, обошёл его сзади и направился к старому сараю. Сарай, вросший в землю, стоял в глубине двора. Там, по памяти Тобиаса, должен был лежать ещё один ящик с инструментами — менее ржавыми.       Он хотел посмотреть, можно ли починить расшатанную ножку стола, которая скрипела ещё вчера за завтраком.       Маленькое дело. Полезное.       То, что можно сделать руками.       Дверь сарая открылась с протяжным, раздражающим уши скрипом. Запах плесени, машинного масла и старого текстиля наполнил ноздри.       Гниющее дерево из-за высокой влажности. Протекающая крыша. Заваленный хлам. Крысиный помёт.       Беспорядочность, когда в доме крепкий мужчина, который должен соблюдать порядок.       Тихон, рассмотрев весь этот мусор, отодвинул старый ящик с гвоздями.       Взглядом зацепился за что-то блестящее, и из-за этого тело замерло.       Под ящиком, в тёмном углу, стояла бутылка.       Тёмное стекло, почти полная.       Этикетка ободрана, пробка плотно закручена.       Запах, кажется, пробивался даже через стекло — сладкость жареного солода и дрожжей. Вспомнил вкус. Начал ощущать тошноту.       То самое, что Тобиас пил годами.       То, из-за чего он угробил не только себя, но и свою семью.       Тело узнало его мгновенно: горло сжалось; сухость во рту от жажды; руки дрогнули сильнее, чем за весь день.       Тихон смотрел на бутылку и не мог отвести взгляд.       Сердце заколотилось часто и тяжело. Колени подогнулись.       Он опёрся рукой о стену сарая, чтобы не упасть.       Внутри всё горело — сухо, злобно, как будто кто-то выскрёбывал желудок ржавой ложкой.       Тело знало эту бутылку.       Знало, где она стоит.       Знало, как быстро можно её открыть.       Знало, как после первого глотка станет легче. Как дрожь уйдёт. Как мысли перестанут рвать голову на части.       Тело, словно имея свой собственный разум, шептало:       Один глоток.       Только чтобы руки перестали трястись. Только чтобы не так больно.       Ты же заслужил. Ты же весь день работал. Ты же принёс деньги...       Тихон сжал челюсти так, что зубы скрипнули.       Это не я.       Это не моё.       Но тело помнило. Пальцы сами потянулись к бутылке.       Он схватил её. Стекло было холодным и тяжёлым.       Горлышко идеально легло в ладонь — как будто именно для этой руки было сделано.       Тихон тихо и злобно выругался. По-русски, несдержанно.       Одним коротким словом, которое здесь никто никогда не слышал.       Он вышел из сарая, держа бутылку в руке, как ядовитую змею.       Ноги не слушались. Колени дрожали. В горле стоял ком.       Он дошёл до кухни и остановился на пороге.       Эйлин мыла посуду. Она услышала шаги и обернулась.       Увидела бутылку в его руке.       Её лицо изменилось мгновенно. Глаза стали пустыми, плечи втянулись, будто она уже приготовилась к удару.       Она отступила на шаг назад, прижалась спиной к раковине. Тарелка выпала из её рук и разбилась вдребезги об пол.       Она начала дрожать от страха. Раскрыла рот, готовясь просить. Не бить, не кричать, не обвинять её в том, что она спрятала бутылку.       Северус сидел за столом и рисовал углём на старой газете. Он тоже поднял голову.       Увидел бутылку. Побледнел.       Глаза стали огромными и тёмными — как у загнанного зверька.       Посмотрел на мать, сжал газету.       Эйлин, отойдя осторожно от раковины, заслонила его собой. Ощутила, как сын сжал руками свитер на спине.       Тихон стоял в дверях и видел всё это сразу.       Он видел, как Эйлин готова защитить мальчика, жертвуя собой.       Видел, как Северус сжался на табурете, доверяя матери.       Видел, как эти двое ожидают худшего, и понял: для них это не просто бутылка.       Для них это начало.       Сейчас он откроет её, выпьёт и станет тем самым Тобиасом, которого они знали всю жизнь.       Тихон подошёл к раковине.       Эйлин вжалась к Северусу ещё сильнее.       Он не посмотрел на неё.       Поставил бутылку на край раковины. Открутил пробку.       Запах ударил сильнее. Тело отчаянно хотело. Руки задрожали так, что он едва удержал бутылку.       Он наклонил её.       Жидкость полилась в раковину противной, тёмной струёй. Он лил и лил, пока бутылка не опустела.       Потом открыл кран и пустил воду — сильную, холодную — чтобы смыть всё до последней капли.       Эйлин смотрела, не мигая. Перестала дышать.       Северус тоже смотрел. Неосознанно слегка ослабил хватку.       Когда бутылка опустела, Тихон сполоснул её, поставил на полку вверх дном и сказал тихо, почти себе под нос:       — Этого больше не будет. Никогда.       Голос был хриплый, но твёрдый. Уверенный в своих словах.       Выключил кран и посмотрел вниз. Заметив осколки от тарелки, рукой собрал их и выкинул в старое ведро возле печи.       Больше ничего не говоря, обернулся и вышел на крыльцо. Закрыл дверь за собой, позволив им остаться вдвоём. Выдохнуть, не бояться, но с немым вопросом в глазах.       За спиной было тихо. Ни звука.       Тихон сел на ступеньку. Обхватил голову руками.       Дрожь вернулась с новой силой — теперь уже не только в руках, но и в груди, в животе, в ногах.       Тело кричало. Требовало. Умоляло.       А в кухне Эйлин всё ещё стояла возле Северуса.       Она смотрела на пустую бутылку и не могла поверить. Руки дрожали.       Она медленно отошла от сына, нервно выдыхая.       В голове крутилось одно и то же:       Он не выпил. Не ударил. Не крикнул.       Просто... вылил. И убрал осколки.       Тобиас... что ты делаешь? Зачем?       Она боялась надеяться. Надежда всегда заканчивалась хуже.       Но сегодня... сегодня он вылил бутылку. И сказал «этого больше не будет».       И голос был... другой.       Северус слегка потянул её за рукав. Встал с табуретки и прижался ближе. Маленький, напряжённый.       — Мама... — прошептал он. — Он правда вылил?       Эйлин кивнула. Не смогла сказать ни слова.       Она не верила.       Она всегда ожидала удара.       Но сейчас... сейчас всё не так, как раньше. И она не понимает почему.       А Тихон сидел на крыльце и думал о другом. О сарае. О хламе. О старых вещах. Всё это необходимо поменять.       Не потом, а сейчас.       Но для начала нужны деньги       Завтра он не пойдёт на ту же стройку. Мало платят — на одних дешёвых продуктах семья не станет крепче.              Он слышал, что за рекой, у старого депо, нужны люди на разгрузку и мелкий ремонт. Работа тяжелее, но платили стабильнее.       И там меньше знали «старого Тобиаса». Можно было начать с чистого листа.       Он сидел и считал в голове.       Пять фунтов тогда.       Если сегодня возьмут — ещё пять.       Если продержусь неделю — уже тридцать пять.       Достаточно, чтобы купить Северусу новые ботинки.       Достаточно, чтобы Эйлин перестала стирать в ледяной воде.       Достаточно, чтобы начать нести тепло в этот дом.       Ему больше не надо терпеть это тело.       Надо его менять и укреплять.       А душу... исцелить.