ꗃ Глава Ⅷ: Кошмар

      Он лёг на продавленный диван, чувствуя, как гудит спина.       Семь фунтов и шесть шиллингов лежали в жестяной коробке над плитой. Первое настоящее вложение — пропитание в семье, которую он бережёт.       Усталость навалилась мгновенно, и он провалился в сон.       А потом ему приснилась война.       Снилась нескладно, обрывками.       Серая жижа чавкала под ботинками. Холодный пот затекал под бронежилет, смешиваясь с грязью.       Постоянный, выматывающий звон в ушах не давал сосредоточиться.       Командир орал слева:       Соколов, прикрой! Выводи пацанов!       Потом сон резко споткнулся.       Запах гари сменился на солярку и разогретый металл.       Он стоял во дворе мастерской в Ростове.       Из дома вышла Эвелина — живая, смеющаяся, с распущенными волосами. За ней бежала младшая дочка, Лилька. Она протягивала к нему руки и кричала:       Папа! Папочка, смотри, что я нашла!       Смех был таким настоящим, таким родным, что Тихон во сне рванулся к ним, забыв, что его здесь больше нет.       Он протянул руки, пытаясь обнять обеих сразу...       И проснулся от собственного хрипа.       За окном было ещё темно. До рассвета оставался примерно час.       Тело ломало. Мышцы дёргались. В висках тяжело пульсировало.       Ломка смешивалась с дикой, острой тоской по той жизни, которую он потерял навсегда.       Он ненавидел это тело.       Так же, как когда-то ненавидел отцовское — пьяное, тяжёлое, опасное.       Разница была только в том, что отцовское можно было пережить.       А это предстояло носить до конца.       Тихон встал за час до рассвета, стараясь не скрипеть половицами. Надел заскорузлую робу, обулся и тихо вышел из дома.       Ему нужно было вымотать себя до полной пустоты, чтобы в голове не осталось места для воспоминаний.       Он не заметил, как за дверью спальни замерла Эйлин.       Она не спала всю ночь. Слушала.       Из комнаты доносились резкие, лающие фразы на чужом языке. Интонация была сухая, приказная.       Потом голос вдруг сломался, и Тихон почти шёпотом произнёс одно имя — «Лилия». С таким надрывом, что у Эйлин самой пробежал холод по спине.       Когда хлопнула входная дверь, Эйлин подождала, пока шаги стихнут, и тихо вышла в коридор. Подошла к его дивану. Пахло холодным потом и чем-то горьким.       Она долго стояла в тишине.       Потом едва слышно, одними губами, прошептала сама себе:       — Кто же такая эта Лилия... Тобиас?       День тянулся долго.       Разгрузка, уголь, снова разгрузка.       Тихон работал молча. До дрожи в мышцах, пока спина не превратилась в одну ноющую точку.       Он не думал. Просто двигался.       Когда вечером он вернулся домой — чёрный от угольной пыли, с дрожащими от усталости руками — на кухне было тихо. Очень тихо.       Северус был во дворе, перебирал травы возле сарая. Эйлин стояла у стола и смотрела на Тихона странным взглядом.       В её глазах был уже не только страх. Там появилось что-то ещё — вопрос, который она не решалась задать вслух.       Тихон молча прошёл к раковине в ванной и начал умываться. Вода сразу стала чёрной.       Эйлин осталась на кухне, сжимая руки под фартуком.       Она всё утро думала об этом имени.       И сейчас, когда он отвернулся и шум воды заглушил всё остальное, тихие, почти беззвучные слова сами сорвались с губ:       — Кто же такая эта Лилия...       Она покачала головой и молча поставила на стол тарелку с супом из тыквы.       Тихон вернулся, сел за стол и медленно начал есть, уставившись в одну точку.       Эйлин молча наблюдала за его руками, за прямой спиной, несмотря на усталость.       Она знала одно точно:       Тобиас никогда не плакал во сне на чужом языке.       Тихон чувствовал её взгляд.       Чувствовал, как тишина в доме превратилась в натянутую струну.       Он знал, что прокололся. Но сил придумывать ложь уже не было.       Ещё в прошлой жизни его учили:       Боль не исчезает. Её просто замещает что-то более важное.       Так и сейчас.       Ломка всё ещё сидела в пальцах, в висках, в выжженном нутре.       Но теперь внутри было место и для чего-то ещё. Для целей. Для молчаливого договора с самим собой.       И это «что-то» давило сильнее, чем тяга к бутылке.