ꗃ Глава Ⅺ: Вопрос

      Утро выдалось тихим. Слишком тихим.       Бледный свет едва проникал сквозь мутное стекло. Пыль кружилась в воздухе.       За ветхой стеной капала вода с кровли, промокшей после дождя.       Эйлин не спала.       Она лежала неподвижно, с открытыми глазами, устремленными в потолок.       Внимательно слушала, пытаясь уловить малейшие звуки из-за печки.       Услышала тихое, ровное дыхание Северуса — самое важное для нее сейчас.       Потом мальчик зашевелился.       Он сел на своей лежанке, спустил ноги на пол.       Посмотрел на старые ботинки, которые по привычке стояли у печки — дырявые, с оторванной подошвой.       Потом перевёл взгляд на другие, новые. Тёмно-коричневые, с крепкой подошвой и почти целыми шнурками.       Северус медленно слез с лежанки и подошёл к ним. Замешкался.       Потрогал кожу пальцами. Потом осторожно взял, надел, начал зашнуровывать.       Детские пальцы путались в шнурках.       С третьего раза получилось.       Прошёлся по комнате.       Эйлин наблюдала за ним из-за печки, задерживая дыхание.       Он не замечал её взгляда.       Он просто ходил в новых ботинках — туда-сюда, вперёд-назад.       Иногда останавливался, смотрел вниз, водил носком по полу.       Эйлин смотрела, как он ходит, и чувствовала странный ком в горле.       Он не улыбался, но и не съеживался — впервые за долгое время.       Северус не улыбался — редко можно было увидеть улыбку.       Но плечи расправились, а походка стала увереннее.       Он уже не прижимал руки к телу, не сжимался в комок.       Эйлин смотрела, как он ходит по комнате, и чувствовала тяжесть в груди.              Радостью это назвать язык не поворачивался.       Просто стало чуть легче дышать.       — Не велики? — спросила она тихо, чтобы не спугнуть, подойдя ближе.       Северус покачал головой.       — Нет, — он сделал ещё несколько шагов, остановился, посмотрел на мать. — В них не холодно, мама.       Эйлин тихо выдохнула через нос, расслабляя плечи.       Северус действительно... не ощущал холода.       Ей не пришлось растирать ему ноги спиртом, который оставался после Тобиаса.       Не пришлось штопать старые, взрослые башмаки.       Не пришлось нагревать ткань на печке и обматывать маленькие ступни, лишь бы не заболел.       И причина — простые детские ботинки.       Она вспомнила, как раньше все деньги уходили на бутылку, а Северус ходил в чужих, рваных ботинках.       А теперь этот человек принёс ему новые.       Она помнила, как прошлой зимой Северус ходил в огромных, разношенных ботинках.       Те, что были отданы сердобольными соседями, пока те не переехали.       Мальчик стыдливо прятал ноги под столом.       Боялся, что кто-нибудь заметит его промокшие и замёрзшие пальцы, торчащие из дыр в чужой обуви.       Ему было стыдно, и она это видела.       Сейчас же он стоял ровно.       И не прятал ничего.       Северус вышел во двор, оставив мать одну.       Она вспомнила, как заходила посмотреть на пустую кровать Тихона, когда он вновь ушёл на работу.       Заправил ли он её? Да. Сам.       Простыня натянута, одеяло сложено.       Хотя раньше Тобиас не утруждал себя уборкой постели, и часто спал прямо на матрасе в одежде.       Она подошла ближе.       Потрогала подушку. Холодная.       Эйлин замерла.       И навязчивая мысль снова пришла, без её воли:       Кто ты?       Покачала головой, словно отгоняя морок.       Выбросила эту мысль.       Но она вернулась.       Исчезнет — и снова стукнет в висках.       Она выдохнула, взяла корзину с бельём и вышла на улицу.       В депо, наверное, людно и шумно.       А здесь тихо.       Лишь ветер слегка дул, развевая её волосы, которые она уже несколько дней не собирает в пучок.       Эйлин развешивала бельё на верёвке, прищепками прижимая мокрые тряпки.       Мужская рубашка Тихона, его же роба, старые портки Северуса.       Она разглаживала каждую складку, хотя никто этого не требовал.       Просто нужно было занять руки.       У забора, как всегда не вовремя, появилась Миссис Уэбб.       Берта шла мимо, держа в руках старую сумочку с завязками. Но сразу остановилась, заметив Эйлин.       Приосанилась, поправила платок.       — Эйлин, дорогая! А я уж думала, ты совсем не выходишь. Как ты там, в порядке?       Эйлин не ответила. Повесила следующую рубашку, разгладила.       Берта прищурилась и, криво улыбаясь, продолжила:       — У нас мужики говорят, что твой Тобиас завязал. Не пьёт, работает, денег приносит... Ты его приворожила, что ли? — старуха засмеялась, но смех был невесёлым, завистливым. — Или ему голову повредило от последней бутылки?       Эйлин молчала.       Пальцы слегка дрожали, но она сжала край простыни и продолжила развешивать бельё.       — Я не знаю, — ответила она, стараясь говорить как можно ровнее, чтобы ничем не показать своё волнение.       Старуха нахмурилась.       — Он теперь особенный или как?       Берта слегка прищурилась, словно пытаясь лучше рассмотреть Эйлин, и оперлась о забор, крепче сжимая свою сумку в руке.       Эйлин повесила очередную рубашку и сухо ответила:       — Он работает. Вот и всё.       Берта открыла рот, но Эйлин уже отвернулась к верёвке.       Она не выглядела довольной от этих слов.       Постояла, потопталась на месте.              Потом пробормотала:       — Ну... повезло тебе. Только бы не сглазить.       И быстро зашагала прочь, даже не попрощалась.       Эйлин осталась у забора, выдыхая.       Ветер трепал мокрую простыню, надувая её парусом.       Солнце уже садилось, и тени стали длинными.       Где-то за домами гудела фабрика.       Эйлин повторила, пытаясь убедить то себя, то кого-то ещё, кого не было рядом:       Он читает Северусу.       Он никогда не читал. Даже газету не брал в руки.       А сейчас... читает. И сын слушает.       Она вспомнила, как вчера вечером Северус пододвинул свой табурет к столу сам.       Без того, чтобы Тобиас его пригласил.       Как положил книгу перед ним. Как сидел, прижавшись локтями к доскам, и слушал.       Это не он.       Эйлин закрыла глаза, с этой странной мыслью вернувшись в дом.

***

      Тихон вернулся, когда уже смеркалось.       В кармане — восемь фунтов. Он не стал пересчитывать их при Эйлин, просто высыпал из кармана в жестяную банку над плитой, звякнув монетами.       — Клэйтон сегодня отпустил пораньше, — сказал он, хотя она не спрашивала. — Разгрузку закончили быстрее.       Эйлин убрала банку в шкафчик.       Молча поставила перед ним тарелку с супом, в котором плавало три нарезанные картофелины и натертая морковь.       Тихон сел за стол.       Потёр переносицу большим и указательным пальцами       На лице застыла усталость, которую он уже не мог скрыть.       Под глазами залегли тени. Заросшая щетина неприятно саднила кожу.       Северус уже сидел за столом, держа в руке книгу.       «Маленький принц» лежал перед ним раскрытый на середине, и мальчик терпеливо, без слов ждал.       Тихон осторожно отодвинул тарелку с всё ещё горячим супом.       Взял книгу, полистал, нашёл закладку.       — Я нарисовал эту планету...       Голос был хриплым после долгого дня, но спокойным.       Он не торопился.       Он читал это так, как когда-то читал дочерям: неспешно, ровно, с лёгкой интонацией.       Северус сидел, не шевелясь.       Изредка моргал, вслушиваясь в каждое слово.       Эйлин стояла в дверях и смотрела на них.       Она тоже слушала этот голос.       Хриплый, надтреснутый, но твёрдый.       Усталый, но не пьяный или злой.       Она больше не знала, чего боится сильнее — того, что он станет прежним, или того, что не станет.       И вдруг её осенило.       Она поняла, что это сначала вызвало у неё ужас... но после лишь странное отторжение.       Не облегчение — всё ещё нет.       Некое... спокойствие.       Лишь одно:       Я не хочу знать, кто он.       Потому что если она узнает правду — всё будет потеряно.       Эйлин твёрдо верила в это.       Ведь терять было нечего, когда под боком жил Тобиас.       Тогда каждый день казался ей бесконечным, полный боли.       Теперь же... есть что терять.       Эйлин медленно прошла к столу.       Села на табурет напротив Тихона.       Он поднял глаза, взглянул на неё и, ничего не сказав, продолжил читать.       Северус переводил взгляд с отца на мать.       Что-то понял нутром, не словами.       Положил свою маленькую, грязную ладонь со ссадинами рядом с рукой матери, но не касаясь. Детские пальцы больше не вздрагивали.       Эйлин смотрела на эту руку.       Потом перевела взгляд на Тихона.       Он продолжил читать о баобабах, маленьком принце, и восходящем солнце.       Эйлин больше не думала о том, кто он.       Кем бы он ни был... ему следует оставаться.