Самое надоедливое приведение

Ночь после того, как Гермиона исчезла в первый раз, Драко провёл в библиотеке. Он не зажигал свечей — сидел в темноте, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на кресло, где она появилась. В голове было пусто и шумно одновременно. Он пытался убедить себя, что это был сон. Что он наконец-то переступил грань, за которой реальность смешивается с галлюцинациями, и теперь его ждёт медленное сползание в безумие — такое же медленное, как его умирание в этом доме. Но он помнил каждое её слово. Помнил, как она усмехалась, когда он швырнул в неё подушку. Помнил, как её пальцы прошли сквозь книгу. Помнил запах — травы и корица. Призраки не пахнут. Галлюцинации не пахнут. Он знал это, потому что обоняние было последним, что отказывало даже у самых безумных пациентов Святого Мунго. Или ему просто хотелось верить, что она была настоящей? Что он не один? Он не знал. И это незнание было хуже любого ответа. Когда первые серые лучи рассвета пробились сквозь щели в шторах, Драко наконец пошевелился. Его тело затекло от долгого сидения на полу, мышцы ныли, голова гудела. Он поднялся, опираясь о стену, и подошёл к окну. Рывком отдёрнул тяжёлую портьеру — и зажмурился от хлынувшего внутрь света. Он не открывал шторы в этой комнате уже… сколько? Месяцев? Полгода? Год? Он потерял счёт времени, как потерял счёт всему остальному. Но сейчас, глядя на заросший сад, на покосившуюся скамейку, где мать любила сидеть с чашкой чая, на кусты роз, превратившиеся в дикие заросли, он почувствовал что-то, похожее на укол боли. Или, может быть, это был укол совести. За то, что он позволил всему умереть. За то, что сам почти умер. — Выглядит ужасно, — раздался голос у него за спиной. Драко обернулся так резко, что хрустнула шея. Она стояла в дверях библиотеки, прислонившись плечом к косяку. На ней были те же джинсы и свитер — будто она застряла в одном и том же дне, в одной и той же одежде. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились непослушные пряди. Она выглядела… нормально. Слишком нормально для призрака. Слишком нормально для плода его воображения. — Как долго ты здесь стоишь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Достаточно, чтобы увидеть, как ты глазеешь на сад с таким видом, будто увидел привидение. — Она усмехнулась собственной шутке. — Ах да, привидение — это я. Забавно. Она вошла в комнату, обводя взглядом стеллажи, заваленные книгами, пыльный ковёр, опрокинутое кресло, в котором он сидел прошлой ночью. Её лицо ничего не выражало, но он заметил, как она поморщилась, увидев нетронутую тарелку с завтраком, которую домовики оставили на столе ещё вчера. — Ты не ел, — констатировала она. — Не хотелось. — Ты всегда не хочешь есть или только когда я появляюсь? — Ты появляешься не первый раз, Грейнджер. Если ты заметила, я не ем уже давно. Она посмотрела на него внимательно, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. Драко отвернулся. Он не хотел, чтобы она смотрела на него так — как на больного, как на жалкого. Он и так знал, что жалок. Ему не нужно было напоминание. — Ты обещал подумать, — сказала она, садясь в кресло у камина. Нога на ногу, руки на подлокотниках — королева на троне. — Я думал. — И? — И я ничего не решил. Она вздохнула, и этот вздох был таким тяжёлым, таким человеческим, что Драко на секунду забыл, что перед ним — не человек. — Малфой, я не могу заставить тебя помогать мне. Но я также не могу исчезнуть. Я пыталась — не получается. Я не знаю, почему я здесь и почему именно с тобой, но раз уж так вышло, у нас есть два варианта. Либо мы сидим сложа руки и ждём, пока время решит всё за нас, либо мы пытаемся найти ответы. — И ты, конечно, выбираешь второй, — буркнул он. — Я всегда выбираю второй. Это я, если ты забыл. Он не забыл. Он помнил её в школьной библиотеке, склонившуюся над стопками книг, помнил её руку, взлетающую вверх на каждом уроке, помнил её упрямство, которое бесило его до скрежета зубов. Она никогда не сдавалась. Ни перед троллями, ни перед Волдемортом, ни перед смертью. И теперь, даже став призраком, она не собиралась сдаваться. — Я подумаю ещё, — сказал он, надеясь, что это его спасёт. — Думай, — кивнула она. — Я подожду. Она ждала. И ждала не молча. На следующий день Драко проснулся от того, что кто-то пел. Громко, фальшиво и с таким энтузиазмом, что, казалось, стены вибрировали. Он лежал в постели, натянув одеяло на голову, и пытался убедить себя, что это просто ветер. Или домовики сошли с ума. Или он наконец-то оглох, и это звон в ушах. Но это не был звон в ушах. — …I will survive, hey, hey! — донеслось из гостиной. Драко сбросил одеяло и, не надевая даже халата, босиком, в одной рубашке и штанах, выбежал в коридор. Она стояла посреди гостиной, закрыв глаза и раскинув руки, и исполняла что-то невероятно ритмичное и невероятно не попадающее в ноты. — Что ты делаешь?! — заорал он. Гермиона открыла глаза и улыбнулась. — Пою, — сказала она, ничуть не смутившись. — Это помогает мне думать. — Думать о чём?! — О том, как убедить тебя начать искать ответы. — Я уже сказал, что подумаю! — Ты думаешь уже два дня. Я теряю терпение. Она начала напевать снова. Драко схватил со стола первую попавшуюся вещь — старую чернильницу — и швырнул в неё. Чернильница пролетела сквозь призрака, разбилась о стену, и чёрные капли забрызгали обои. — Ты только что испортил стену, — спокойно заметила Гермиона, даже не взглянув на пятна. — И не попал в меня. Снова. У тебя проблемы с меткостью, Малфой. — Я не пытаюсь в тебя попасть! Я пытаюсь заставить тебя замолчать! — Не помогает, — она пожала плечами. — Может, попробуешь книги? Они тяжелее. Он зарычал и выбежал из гостиной. Она последовала за ним, паря в воздухе, и продолжила петь, когда он спустился в библиотеку. Он заперся в кабинете отца — тяжёлая дубовая дверь с массивным засовом. Она прошла сквозь дверь, даже не замедлившись. — Это нечестно, — сказал он, отступая к столу. — Я призрак, — напомнила она. — У меня нет правил. Она села на край отцовского стола, болтая ногами, и продолжила петь. На третий день она перешла к анекдотам. — Знаешь, Малфой, чем отличается аврор от зельевара? — спросила она, когда он пытался читать. Он молчал. — Аврор сначала стреляет, потом задаёт вопросы. А зельевар сначала варит, потом взрывает котёл. Он перевернул страницу. — А знаешь, почему гриффиндорцы не играют в шахматы? Молчание. — Потому что они путают коня с рыцарем, а слона — с профессором Спраут. — Твои анекдоты ужасны, — процедил он. — Знаю. Я их специально для тебя нашла. Самые плохие из всех, что знает Гарри. А Гарри знает много плохих анекдотов. На четвёртый день она перешла к танцам. Она кружилась по библиотеке, исполняя что-то, напоминающее странную смесь вальса и магловского рок-н-ролла. Она подпрыгивала, крутилась, делала пируэты, иногда пролетая сквозь стеллажи и появляясь с другой стороны. — Ты что, училась балету? — не выдержал Драко, когда она сделала особенно сложное па. — Три года, — ответила она, не сбиваясь. — До Хогвартса. Мама хотела, чтобы я стала балериной. Представляешь, Малфой? Гермиона Грейнджер в пачке? Он представил. И, к своему ужасу, улыбнулся. — Не смейся! — крикнула она, заметив его улыбку. — Я была очаровательна! — Уверен, — сказал он, всё ещё улыбаясь, и тут же спохватился. Он не должен был улыбаться. Не должен был показывать, что её присутствие начинает его… забавлять? Согревать? Он не знал, как это назвать. Но знал, что это опасно. На пятый день она перестала развлекаться и стала серьёзной. Она сидела в кресле напротив него, сложив руки на коленях, и говорила. Говорила о книгах, которые любила в детстве. О родителях, которые каждую субботу водили её в магловскую библиотеку. О том, как она впервые получила письмо из Хогвартса и как мама плакала, потому что не хотела отпускать её в незнакомый мир. — Они были такими счастливыми, когда я рассказала им о Гарри и Роне, — говорила она, глядя в пустоту. — Они думали, что я наконец-то нашла друзей. Настоящих. И они были правы. Но они не знали, что вместе с друзьями я нашла войну. Драко слушал. Он не перебивал, не огрызался. Он просто сидел и слушал. — Я часто думаю, — продолжала она, — правильно ли я поступила, когда стёрла им память. Они уехали в Австралию, счастливые, беззаботные, не помнящие, что у них была дочь. А я осталась здесь, зная, что они живы, но не могут меня вспомнить. Это было самое одинокое чувство в моей жизни. — Ты не была одинока, — тихо сказал Драко. — У тебя были Поттер и Уизли. — Да, — кивнула она. — Но они не могли заполнить ту пустоту, которую оставили родители. Никто не может. Она замолчала. В комнате было тихо, только часы где-то вдалеке отбивали секунды. — Моя мать любила розы, — сказал Драко, сам не зная, зачем. — Она сама их сажала. Говорила, что это единственное, что она делает своими руками, без магии. Когда она умерла, я перестал выходить в сад. Не мог смотреть на них. Гермиона посмотрела на него. В её взгляде не было жалости — только понимание. — Ты тоже одинок, Малфой, — сказала она. — Может быть, поэтому я здесь. Может быть, мы оба одиноки, и это единственное, что нас связывает. Он хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что она была права. На шестой день он сдался. Он достал из отцовского погреба бутылку огденского огневиски — ту самую, которую Люциус берег для особых случаев. Последний особый случай, который помнил Драко, был тогда, когда Волдеморт впервые переступил порог их дома. Отец открыл бутылку, чтобы выпить за «новую эру», но рука его дрожала так сильно, что он пролил больше, чем выпил. Драко сел в гостиной, на тот самый диван, где она появилась в первую ночь, и откупорил бутылку. Пил прямо из горла, не разбавляя, не закусывая. Жидкость обжигала горло, разливалась теплом по груди, и вместе с теплом приходило забытье. Он хотел забыть. Забыть её голос, её анекдоты, её танцы, её серьёзные глаза, когда она рассказывала о родителях. Забыть, как она назвала его одиноким. Забыть, что она была права. Она появилась, когда бутылка была наполовину пуста. Села напротив, в то самое кресло, и молча смотрела, как он пьёт. Свечи не горели, только лунный свет падал на пол косыми полосами, и в этом свете её лицо казалось совсем белым, почти прозрачным. — Ты пьёшь, — сказала она. Не осуждающе, просто констатируя факт. — Ты умеешь считать, — ответил он, и в голосе его не было злости. Только усталость. Глубокая, въевшаяся в кости усталость. — Много пьёшь. — Достаточно, чтобы забыть, что ты здесь. — Не помогает? — Нет, — он сделал ещё глоток. — Ты всё ещё здесь. Она не ответила. Сидела тихо, сложив руки на коленях, и смотрела на него. В лунном свете она выглядела почти красивой. Или это виски говорило в нём. — Знаешь, — сказал он, — когда ты появилась, я подумал, что это наказание. Что кто-то наверху решил добить меня окончательно. Приставить к моему трупу самую невыносимую девчонку из всех, кого я знал. — Я не девчонка, — тихо сказала она. — И ты не труп. — Я почти труп, — он поднял бутылку, разглядывая её на свет. — Я не выходил из этого дома больше полугода. Я не говорил ни с кем, кроме домовиков. Я не ел, не спал, не жил. Я просто существовал. Ждал, когда сердце остановится. — Зачем? — Зачем что? — Зачем ты ждал? Если ты хотел умереть, почему не сделал это сам? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Драко опустил бутылку и посмотрел на неё. В её глазах не было любопытства — было что-то другое. Желание понять. — Потому что я трус, — сказал он. — Ты же сама говорила. Я всегда был трусом. Она покачала головой. — Нет, Малфой. Трусы не ждут смерти. Трусы убегают от неё. Ты ждал. Это другое. — И что же это? — Не знаю, — призналась она. — Но не трусость. Они замолчали. Драко допил бутылку и поставил её на пол. Алкоголь сделал своё дело — мысли стали вязкими, чувства притупились, но она не исчезала. Она сидела напротив и смотрела на него, и этот взгляд был единственным ясным пятном в мутном мире. — Расскажи о своих родителях, — попросила она. — Зачем? — Потому что ты никогда о них не говоришь. Потому что ты их потерял. Потому что я хочу знать. Он молчал долго. Так долго, что она, наверное, решила, что он не ответит. Но он ответил. — Отец был… сложным, — начал он. — Он хотел, чтобы я был таким, как он. Сильным, жестоким, амбициозным. Он хотел, чтобы я гордился нашей кровью, нашим именем, нашим местом в мире. А я… я просто хотел, чтобы он мной гордился. Я делал всё, что он говорил. Носил метку, которую ненавидел. Стоял рядом с людьми, которых презирал. Смотрел, как моя тётка пытает людей в этом самом доме, и молчал. Потому что он сказал молчать. — А мать? — Мать была другой, — голос Драко дрогнул. — Она любила меня. По-настоящему. Она приходила в мою комнату, когда отец был на советах, и шептала, что всё будет хорошо. Она гладила меня по голове и говорила, что я хороший мальчик. Она… она умерла через три месяца после отца. Сели в саду на скамейку, посмотрела на розы и просто… перестала дышать. Он замолчал. Глаза щипало, но он не плакал. Он давно разучился плакать. — Мне жаль, — тихо сказала Гермиона. — Не надо меня жалеть, — отрезал он, но в голосе не было силы. — Я не жалею. Я просто… понимаю. Мои родители, наверное, тоже где-то там. Живые, но не помнящие меня. Я думаю о них каждый день. О том, как они улыбались, когда я приносила хорошие оценки. Как папа учил меня кататься на велосипеде. Как мама пекла печенье на Рождество. Я хочу вернуть их. Хочу, чтобы они снова меня вспомнили. Это единственное, что я хочу сделать, если… если я вернусь. — Вернёшься, — сказал Драко, и слова прозвучали твёрже, чем он ожидал. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она была уверена в чём-то. — Ты прав. Вернусь. И найду их. И верну им память. И мы будем жить. — А если ты не вернёшься? Если ты действительно мертва? — Тогда я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе выбраться из этой ямы, — ответила она без колебаний. — Потому что ты не заслуживаешь умирать здесь в одиночестве, Малфой. Никто не заслуживает. Он смотрел на неё, и в груди разрасталось что-то тёплое, совсем не похожее на действие огневиски. — Я помогу, — сказал он. — Найду ответы. — Правда? — Правда. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что Драко на секунду показалось, будто в комнате зажгли все свечи сразу. — Спасибо, Малфой, — сказала она. Он кивнул, отводя взгляд. Встал, чувствуя, как ноги плохо держат, и направился к лестнице. — Малфой, — окликнула она, когда он взялся за перила. — Ты сегодня сказал больше, чем за все эти дни вместе. Это хороший знак. — Не обольщайся, Грейнджер, — буркнул он. — Завтра я снова стану невыносимым. — Не сомневаюсь, — рассмеялась она. Он поднялся в спальню, рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений. Впервые за долгое время ему ничего не снилось. Ни крови, ни мёртвых глаз, ни её голоса, шепчущего «ты виноват». Только темнота. Спокойная, тёплая, принимающая. На следующее утро он проснулся с ясной головой и чувством, которого не испытывал уже давно. Решимостью. Он спустился в библиотеку, подошёл к стеллажу, который когда-то принадлежал его отцу — тому самому, где хранились книги по тёмной магии, магии души, потустороннему. Снял первый том, открыл его и начал читать. Гермиона появилась через час, когда он уже делал пометки на полях. — Ты читаешь, — сказала она, и в её голосе слышалось удивление. — Я сказал, что помогу, — ответил он, не поднимая глаз. — Но если ты начнёшь петь, я передумаю. Она рассмеялась. — Не начну. Пока. Она села напротив, скрестив ноги в воздухе, и склонилась над страницами. Он читал вслух, и они обсуждали каждую находку. Спорили о значении терминов, о природе магии души, о том, может ли сознание существовать отдельно от тела. Иногда они кричали друг на друга, но это были другие споры — не те, что в школе. В них не было ненависти. Было что-то другое. Что-то похожее на… уважение? Или даже симпатию? Драко не позволял себе задумываться об этом. Три дня они провели в библиотеке, перерывая стопки книг, которые не открывались десятилетиями. На четвёртый день Драко отложил фолиант и сказал: — В газетах ничего нет. О тебе. Гермиона, которая в этот момент парила под потолком, заглядывая в верхние стеллажи, замерла. — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что если бы ты погибла в битве, об этом бы писали. Ты — Гермиона Грейнджер. Подруга Поттера. Героиня. Твоя смерть была бы на первых полосах. Но я проверил все газеты за последние месяцы — ни слова. Ни о твоей смерти, ни о твоём исчезновении. Словно тебя не существует. Она медленно опустилась на пол. — Значит… я могу быть жива? — в голосе её появилась надежда, и эта надежда была такой хрупкой, что Драко испугался её разрушить. — Или твоё тело не нашли, — осторожно сказал он. — Или ты в коме. Или что-то ещё. Но газеты молчат. Это странно. Слишком странно. Она заметалась по комнате, как зверёк в клетке. — Тогда нужно спросить у Гарри, — выпалила она. — Малфой, ты должен пойти к нему. Драко почувствовал, как всё внутри сжалось в тугой ком. — Нет. — Почему нет? — она остановилась и посмотрела на него. — Это единственный способ узнать правду. — Потому что я — Малфой, Грейнджер. Потому что моя тётка пытала его друзей в этом доме. Потому что мой отец был правой рукой Волдеморта. Потому что я носил метку, которую он ненавидит. Думаешь, Поттер обрадуется, увидев меня на пороге? — А ты пробовал? — в её голосе появились знакомые стальные нотки. — Грейнджер… — Ты трус, Малфой, — отрезала она. — Ты всегда был трусом. В школе прятался за спинами Крэбба и Гойла. После войны прячешься в этом доме. А я, между прочим, может быть, умираю по-настоящему! Может быть, моё тело лежит где-то в больнице, а ты не можешь сделать один шаг, чтобы помочь! Он вскочил, опрокинув стул. — Я не трус! — заорал он. — Я делаю всё, что могу! — Ты ничего не делаешь! — она подлетела к нему, и он почувствовал, как от неё веет холодом. — Ты сидишь в своей библиотеке и жалеешь себя! Поттер тебе не враг! Он никогда им не был! Ты сам сделал его врагом, потому что боялся признать, что он лучше тебя! И ты продолжаешь бояться! — Заткнись! — Не заткнусь! Ты не выходишь из дома, потому что боишься, что тебя отвергнут! Ты боишься, что они посмотрят на тебя с ненавистью! А что, если они посмотрят иначе? Что, если они простят тебя? Что, если они… — Простят? — его голос сорвался на крик. — Ты думаешь, я ищу прощения? Мне плевать, что они думают! Мне плевать на всех! — Врёшь, — тихо сказала она. — Ты врёшь, Малфой. Тебе не плевать. Иначе ты не сидел бы здесь со мной. Иначе ты не читал бы эти книги. Иначе ты не пытался бы помочь мне. Тебе не плевать. И ты это знаешь. Она исчезла, оставив его одного в библиотеке, среди разбросанных книг и опрокинутого стула. Драко стоял, тяжело дыша, чувствуя, как гнев и стыд борются в его груди. Она была права. Она была права во всём. Он боялся. Боялся выйти, боялся увидеть презрение в глазах Поттера, боялся, что его отвергнут, как он сам отвергал всех вокруг. Но теперь, когда она исчезла, когда в доме снова стало тихо, он понял, что боится не этого. Он боялся, что она больше не вернётся. Он опустился на пол, обхватив голову руками, и просидел так до вечера. А когда стемнело, когда луна заглянула в окно, он поднялся, подошёл к двери и позвал: — Грейнджер. Тишина. — Грейнджер, я знаю, что ты здесь. Пожалуйста. Воздух рядом с ним дрогнул, и она появилась. Бледная, с заплаканными глазами, но здесь. — Ты звал, — сказала она. — Я схожу, — сказал он. — К Поттеру. Она смотрела на него, не веря. — Правда? — Правда. — Он помолчал, потом добавил: — Но если он проклянёт меня раньше, чем я успею открыть рот, я скажу, что это ты виновата. Она рассмеялась. Смех был звонким, настоящим, и от него в груди Драко разлилось что-то тёплое. — Договорились, — сказала она. Она подлетела ближе, и он почувствовал холод, исходящий от неё, и запах — травы и корица. — Спасибо, Малфой, — прошептала она. — Не благодари раньше времени, — буркнул он, отводя взгляд. — Ещё неизвестно, чем это кончится. — Чем бы ни кончилось, — ответила она, — спасибо, что попробуешь. В ту ночь он спал спокойно. И ему снилась Гермиона. Она улыбалась ему в библиотеке, и он улыбался в ответ.