Глава 16

НОЧЬ, КОГДА Я УМЕР

Мария спала у меня на груди, тесно прижавшись. Её теплое дыхание скользило по моей шее, а тонкие пальцы всё ещё сжимали ткань футболки, будто даже во сне она боялась, что я исчезну. Я лежал неподвижно, глядя в темноту. Слышал, как ветер касается ветвей за окном, старые трубы едва заметно вибрируют в стенах дома, а внизу тихо потрескивает дерево в камине. И её сердце. Размеренный, ровный ритм отдавался прямо в моей груди. Я медленно провел рукой по её спине поверх одеяла, стараясь не разбудить. После всего, что произошло этой ночью, её сон казался чем-то почти нереальным. Будто мой мир не успел окончательно дотянуться до неё своими когтями. Это было лишь вопросом времени. Я опустил взгляд на её лицо. Даже сейчас между её бровями залегла едва заметная тень напряжения. Кошмар маскарада не отпустил её до конца. И всё же Мария восприняла правду достаточно спокойно. Любой другой человек либо сорвался бы в истерику, либо бросился бежать от меня как можно дальше. Но она стремилась понять. Даже после того, как увидела, на что я способен. Эта мысль неприятно царапнула изнутри. Возможно, виной всему был шок. Людской разум иногда защищает себя странным образом, принимая невозможное слишком легко, лишь бы не разрушиться окончательно. Но чем дольше я думал об этом, тем сильнее понимал: причина крылась в другом. Мария была гораздо сильнее, чем казалась. Я тихо выдохнул, снова устремив взгляд в потолок. Сегодня я рассказал ей лишь необходимый минимум. Этого уже было много. И одновременно недостаточно. Я посмотрел на её спящее лицо и невольно задержался, рассматривая черты дольше, чем следовало. Чёрт. Я действительно доверял ей. Осознание пришло внезапно. Именно поэтому я рассказал ей больше, чем должен был. И поэтому сейчас она спокойно спала в моей постели, плотно прижавшись к груди. Если бы не её стойкость к внушению, всё было бы намного проще. Я смог бы заставить её держаться от меня подальше, убедить забыть случившееся как страшный сон, стереть часть воспоминаний, пока ситуация не зашла слишком далеко. Но теперь отсутствие этой возможности лишь сильнее затягивало её в мой мир. И я не собирался пускать её дальше. За всю свою жизнь я не встречал ни одного человека, на которого не действовало бы принуждение. Таких просто не существовало. А значит, если Старейшины узнают о подобном феномене, ситуация станет в разы хуже. Я почувствовал, как внутри медленно поднимается знакомое напряжение. Девушка, невосприимчивая к внушению вампиров, мгновенно перестанет быть для них просто человеком. Они захотят понять, что она такое. Откуда это взялось. А если старые мерзавцы уже сталкивалась с подобным раньше, всё примет ещё более опасный оборот. Ведь это означало бы, что они намеренно скрывали существование таких людей от остальных. Нет. Ни при каких обстоятельствах это не должно дойти до них. Мои пальцы непроизвольно впились в ткань одеяла, и Мария тихо пошевелилась во сне. Я тут же расслабил руку, мягко поглаживая её спину, пока её дыхание снова не выровнялось. В этот момент я слишком остро ощущал её присутствие рядом. Запах кожи всё ещё смешивался с лавандой на простынях, а тепло тела казалось почти болезненным. Воспоминание о поцелуе до сих пор стояло перед глазами. Я зажмурился, раздраженно выдыхая. Это было ошибкой. Мне не стоило целовать её. Не после всего, что она увидела. Но хуже всего было то, что какая-то часть меня отчаянно хотела это повторить. В памяти вновь всплыло её лицо — испуганное, растерянное, побледневшее после пережитого ужаса. Я отчетливо помнил, как она смотрела на меня в машине после маскарада. Будто наконец увидела то, чем я являюсь на самом деле. Тогда её выдавал страх. Настоящий, животный ужас, который я привык внушать людям. И всё же позже она произнесла: «Я не боюсь тебя». Эти слова до сих пор звучали в моей голове. Именно они лишали меня равновесия. Потому что она не знала всей правды. Я рассказал ей о вампирах, о Старейшинах, о законах нашего мира. Но умолчал о главном: как именно меня обратили, почему я не пью человеческую кровь и почему первые столетия после обращения походили не на бессмертие, а на бесконечный кошмар, в котором от меня прежнего оставалось всё меньше. Иногда казалось, что тот человек, которым я был когда-то, окончательно исчез в тот роковой день. Я задумчиво перебирал мягкие пряди её волос, машинально наматывая локон на палец и тут же отпуская. Поняла бы она меня, узнай всю правду? Или в её глазах появился бы тот же ужас, что и у остальных?

❦ ❦ ❦

1530 год. Лондон. Двор короля Генриха всегда воспринимался мной как отдельный мир. Даже спустя несколько месяцев я так и не смог привыкнуть к постоянному гулу голосов в коридорах, шелесту дорогих тканей, звону кубков и нескончаемым разговорам, в которых любая улыбка могла скрывать угрозу. Дядя Николас чувствовал себя здесь как рыба в воде. Порой мне чудилось, будто придворные ищут его расположения едва ли не охотнее, чем королевского. Люди расступались перед ним, слуги склоняли головы, а молодые дворяне ловили каждое слово, стоило ему заговорить о турнирах, охоте или лошадях. Генрих доверял ему настолько, насколько вообще был способен кому-либо верить. И всё же сам Николас ненавидел дворцовые интриги. Он открыто смеялся над ними и называл вельмож павлинами, едва за нами закрывались двери. — Если увидишь человека, который улыбается тебе чересчур любезно, — сказал он мне однажды, поправляя перчатки перед выездом, — обходи его стороной. При дворе искренность — самый редкий порок. Тогда я только усмехнулся. Мне было двадцать, и я ещё плохо понимал, насколько он прав. Большую часть времени в Лондоне я проводил либо в оружейных дворах, либо в мастерских художников, которых Николас приглашал для оформления залов и подготовки праздничных шествий. Его забавляло моё упрямое увлечение живописью, хотя сам он считал, что мужчине полезнее держать в руках рапиру, чем кусок древесного угля. — Бог свидетель, Эван, ты единственный юноша в этих стенах, способный после изнурительного фехтования два часа подряд выводить чьи-то руки, — хмыкнул он как-то вечером, заметив мои наброски. Я лишь пожал плечами. Кисти рук всегда говорили о людях больше, чем лица. В тот день я сидел у открытого окна в одной из боковых галерей дворца, пытаясь закончить рисунок. Снаружи Лондон шумел даже ближе к закату: скрип колес на мостовой, крики торговцев, звон колоколов, доносившийся откуда-то из-за Темзы. Воздух пах дождем, лошадьми и дымом. Я как раз растирал уголь по краю бумаги, когда услышал быстрые шаги в коридоре. В дверях показался слуга Николаса. Он тяжело дышал, явно преодолев лестницу бегом. — Мистер Блэйн, — произнес он, склонив голову. — Вам письмо от вашего дяди. Я отложил рисунок и взял свернутый лист. Печать на воске принадлежала Питеру. В этот момент дурное предчувствие заставило сердце сжаться. Питер редко присылал короткие записки. И почти никогда не действовал в спешке. Я сломал восковую печать и быстро пробежал глазами по строчкам. Чем дальше я читал, тем отчетливее между лопаток разливался холод. На севере вновь вспыхнул Английский пот. Несколько деревень возле Йоркшира уже закрыли на строгий карантин — зараза распространялась стремительно. Дядя выражался сухо, почти безэмоционально, как и всегда, но я достаточно хорошо знал его характер, чтобы заметить скрытую тревогу в этих лаконичных фразах. Он отдельно подчеркнул, чтобы я оставался в Лондоне до дальнейших известий. Именно это мне не понравилось больше всего. Питер никогда не стал бы повторять подобное дважды, если бы ситуация не была по-настоящему опасной. Я медленно опустил письмо, чувствуя, как в груди зарождается давно забытое ощущение. Страх. Не за себя. За Кола. За дядю. После кончины родителей само слово «эпидемия» уже невозможно было воспринимать спокойно. Я до мельчайших подробностей помнил удушливый запах лекарственных трав в поместье, влажные от лихорадочного пота простыни, страшный бред и беспомощность лекарей, которые лишь отводили глаза, понимая, что ничем не могут помочь. Я поднялся и шагнул к краю галереи, заглядывая вниз. Там, во дворе, как раз проходил Николас в окружении нескольких придворных. Он что-то рассказывал, заразительно смеясь, а вечернее солнце отражалось в золотой вышивке его камзола так ослепительно, будто в мире вообще не существовало ни болезней, ни тлена. Но во мне уже поселилось тяжелое предчувствие беды.

❦ ❦ ❦

Наш спор в моих покоях затянулся за полночь. Дядя мерил шагами комнату, сердито шурша полами тяжелого домашнего кафтана. Когда он резко обернулся, его обычно смеющийся взгляд был полон искреннего гнева. — Ты сошел с ума, Эван! — вполголоса, но яростно выговаривал он. — Питер ясно велел: сиди в Лондоне. Эта лихорадка — не простуда. Человек ложится спать здоровым, а утром его выносят вперед ногами. Ты ничем им не поможешь! — Там Кол, дядя, — глухо ответил я, затягивая ремни дорожной сумки. — Он едва оправился после весенней вспышки заразы. Тело до сих пор слабое. И если Питер прислал весть сам, значит, дело принимает скверный оборот. Я не смогу сидеть здесь и делать вид, что меня интересуют дворцовые сплетни, пока родные в опасности. Николас резко замолчал, тяжело выдохнул и запустил руку в волосы. По его лицу я видел: он понимает, что переупрямить меня не удастся. Моё упрямство всегда служило ему главным поводом для шуток, но сейчас дяде было не до смеха. Он лишь мрачно процедил, что королевские заставы со дня на день перекроют тракты, и круто развернулся, давая понять, что разговор окончен. Но я уже всё решил. На рассвете, пока весь дворец ещё спал, я тайно покинул свои покои. Сборы были недолгими: верный конь ждал в дальнем конце конюшни, а стражников у ворот удалось миновать без лишних расспросов. Перед самым побегом я оставил в галерее короткое послание для Элизы, передав его через доверенного слугу. Подбирать слова оказалось мучительно, но исчезнуть молча я не имел права. Я честно сообщил, что вынужден срочно покинуть столицу и вернуться в родовое поместье из-за тревожных вестей от Питера. Умолял её не волноваться, оставаться в безопасности под защитой короля и ни в коем случае не следовать за мной. Тогда я наивно верил, что эти строчки уберегут её от опрометчивых шагов. Путь до Йоркшира занимал четыре дня изнурительной, бешеной скачки. Старый северный тракт стоял непривычно пустым: редкие путники, завидев одинокого всадника, испуганно сворачивали на обочину и скрывались в лесу, подозревая во мне разносчика смерти. Воздух становился всё холоднее, а небо над головой наливалось свинцовыми тучами. На исходе третьих суток, когда мой конь уже едва переставлял ноги от усталости, а проливной дождь вымочил меня до нитки, впереди показались огни постоялого двора. Это было мрачное, покосившееся здание на окраине небольшого городка, но выбора не оставалось — и мне, и животному требовался отдых. В общем зале пахло кислым элем, сырой шерстью и прогорклым дымом от очага. Трактирщик встретил меня настороженным, угрюмым прищуром, но кошель с монетами быстро вернул ему подобие услужливости. Я устроился в самом темном углу у камина, пытаясь согреться, когда услышал тихий плач из полуоткрытого проема, ведущего в жилые комнаты хозяев. Немногочисленные постояльцы испуганно переглядывались и старались держаться на расстоянии от той стороны зала. Не выдержав, я поднялся и заглянул внутрь. На соломенном тюфяке лежала молодая женщина, служанка трактира. Её кожа отливала мертвенной серостью, а со лба катились тяжелые, липкие капли. Рядом с ней на коленях стояла маленькая девочка лет пяти, видимо её дочь. Она судорожно трясла мать за плечо, рыдая и умоляя её проснуться. Хозяин заведения замер на пороге с длинной кочергой в руках, не смея подойти ближе. Он истошно кричал на ребенка, требуя, чтобы та уходила, собираясь запереть чулан снаружи вместе с ними обеими. — Эй! А ну стоять! — прикрикнул я, прежде чем тяжелая дубовая створка успела с глухим стуком захлопнуться. Трактирщик вздрогнул, оборачиваясь ко мне с побелевшим от ужаса лицом. Его руки, сжимавшие кочергу, ходили ходуном. — Милорд, заклинаю вас всеми святыми, ступайте прочь! — зашептал он, брызжа слюной. — Они порченые! Пот на них! Если дьявольский туман вырвется в зал, нам всем конец! Я должен запереть их, пока... Я не стал слушать. Разум кричал, что нужно отступить, вернуться к камину, забыть увиденное и спасать собственную жизнь. Но в памяти мгновенно ожил Йоркшир семилетней давности. Я отчетливо помнил, как точно так же, в одиночестве, беспомощности и леденящем страхе умирали мои родители. Каково это — быть ребёнком, который трясет мать за плечо, пока лекари пятятся к выходу. Я мягко, но жестко перехватил запястье хозяина заведения, заставляя его опустить кочергу, и решительно оттолкнул его в сторону. — Выйди вон и принеси чистой воды, — бросил я, переступая роковой порог. — Вы рехнулись, милорд... Вы покойник! — донеслось из зала, прежде чем трактирщик испуганно отбежал от проема. В двадцать лет смерть всегда воспринимается как нечто, что случается только с другими. Память, конечно, хранила трагедию родителей, но в ту минуту во мне кричала слепая уверенность юности: со мной ничего не произойдет. Я был крепок, силен, а главное — я ехал к Колу, который умудрился выжить после этой же лихорадки полгода назад. Если мой брат сумел обмануть Английский пот, значит, зараза не была всесильной. Наш род будто знал секрет исцеления. К тому же я верил в то, чему учили университетские медики: дьявольские миазмы опасны лишь для тех, кто часами заперт в гнилом воздухе. Я наивно полагал, что стоит мне провести здесь всего несколько минут, а потом выйти под проливной дождь и пустить коня в галоп — и хлесткий ночной ветер выветрит, выжжет из легких любые следы трактирного мора до того, как я доберусь до Йоркшира. Я не собирался привозить заразу домой. Я верил, что неуязвим. Я опустился на колени прямо в грязную, сырую солому рядом с девочкой. Дыхание женщины было частым, свистящим. — Всё хорошо, дитя. Успокойся, я здесь, — мягко шепнул я, аккуратно увлекая плачущего ребенка себе за спину. Лекарств не было. Я достал чистый платок, смочил его остатками вина из дорожной фляги и стал осторожно стирать ледяные капли со лба и висков несчастной. Женщина металась в бреду, её огрубевшие от работы руки судорожно хватали воздух, пытаясь нащупать хоть какую-то опору. Я пробыл в этой каморке значительно дольше, чем рассчитывал — почти час. Помог больной сделать несколько глотков, укутал своим сухим дорожным плащом. Но чудо не произошло: спустя время её грудь судорожно вздохнула в последний раз и опала. Зараза забрала её. Успокоив зашедшуюся в плаче девочку, я вынес сироту на руках в общий зал. Прижав испуганного трактирщика к стене, я швырнул ему под ноги золото, заставив поклясться, что он позаботится о ребенке и предаст её мать земле на церковном дворе, как подобает. Но обмануть природу не удалось. Ни очищающий дождь, ни яростный встречный ветер, под которым я скакал всю ночь, не смогли выбить из меня то, что я успел вдохнуть в душной каморке служанки. Когда на следующее утро я снова поднялся в стремена, чтобы преодолеть последний отрезок пути, во рту появился странный, солоновато-металлический привкус. А спустя несколько миль по телу впервые пробежал неестественный, тяжелый озноб, окончательно похоронивший слепую иллюзию собственного бессмертия. Остаток дороги превратился в сплошной, неразличимый морок. Небо над головой кружилось. Старый северный тракт то сужался в тонкую нить, то расплывался серым пятном. Жгучий пот застилал взор. Я уже не управлял лошадью, а просто слепо вцепился руками в гриву коня, моля Бога лишь об одном: доехать до дома. Поместье Блейнов возникло передо мной подобно туманному замку. Стоило гнедому заржать, упираясь копытами в гравий у крыльца, как мои руки бессильно соскользнули с поводьев. Земля рванулась навстречу. Я едва успел услышать, со скрипом отворился парадный вход и по ступеням застучали быстрые шаги брата. Кол подхватил меня прежде, чем я рухнул на плиты. — Эван! Господи, Эван, зачем ты приехал... — его голос доносился будто сквозь толщу воды. Я попытался ответить, но из горла вырвался лишь сухой, лающий хрип. Кожа Кола, когда он прижал меня к себе, показалась неестественно холодной — ледяной, спасительной для моего воспаленного тела. Я уткнулся лицом в его плечо, сгорая от невыносимого жара, и мир вокруг полностью погас. Дни лихорадки слились в одну бесконечную, удушливую ночь. Болезнь сжигала меня изнутри с бешеной скоростью, добираясь до самого сердца. Сквозь плотный бред и кровавую пелену перед глазами я временами выныривал на поверхность яви, но мир вокруг всё равно оставался размытым и чужим. Я чувствовал, как меня переодевают в сухую одежду, как чьи-то прохладные ладони осторожно вытирают пот со лба. Иногда кто-то приподнимал меня, заставляя сделать глоток воды или горького травяного отвара, который тут же возвращался обратно кровью. Комната пахла сыростью, свечным воском и чем-то металлическим. Голоса доносились будто издалека, глухо, словно пробиваясь сквозь вязкую стену сна. — Он горит всё сильнее, — хрипло произнес Питер. В его обычно спокойном голосе впервые звучало что-то похожее на страх. — Господи… всё идет точно так же. — Нет, — резко бросил Кол. — Нет. Не говори так! Я попытался открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. Изнутри всё сознание качнулось мутным, дурнотным пятном. — Мы уже потеряли родителей из-за этой проклятой лихорадки, — голос Кола дрожал от сдерживаемых слез и ярости. — Я не позволю ей забрать и его тоже. Повисла тяжелая, звенящая тишина. А затем раздался чужой женский голос — Селена заговорила тихо, почти шепотом: — Кол… ты понимаешь, о чем просишь? — Да. — Он не давал согласия. — Если он умрет, у него уже никогда не будет шанса его дать! В комнате что-то с глухим стуком ударилось о стену. Наверное, Кол сорвался с места, потому что в следующую секунду его голос прозвучал совсем близко — надломлено, отчаянно: — Я не переживу этого снова. Эти слова пробились даже сквозь лихорадочный туман. Я хотел сказать ему, что всё в порядке. Хотел попросить перестать винить себя. Но тело больше не слушалось. Вместо слов из горла вырвался только рваный, влажный кашель, и горячая кровь потекла по подбородку. Комната расплывалась в мутных тенях. Свет свечей дрожал у дальней стены, превращая знакомые силуэты во что-то чужое и пугающее. Кол сидел возле кровати, вцепившись в край простыней так сильно, что побелели костяшки пальцев. Питер стоял рядом, напряженный и непривычно бледный. А Селена… Селена смотрела на меня с каким-то странным выражением, в котором смешались глубокая жалость и затаенная тревога. Я никогда раньше не видел её такой. Мне хотелось спросить, что происходит. Почему они смотрят на меня так. Но легкие снова свело мучительным спазмом. Горло обожгло металлом, и темные капли крови брызнули на простыню. Кол резко отвернулся. Это движение почему-то ранило сильнее предсмертной агонии. В детстве, после кончины родителей, именно Кол всегда говорил мне, что всё будет хорошо. Даже когда сам не верил в это. Он никогда не прятал глаз. Ни разу. А сейчас в его мимолетном взгляде крылось что-то страшнее самого отчаяния. Меня опять затянуло в горячее, липкое марево. Время потеряло смысл. Иногда я чувствовал, как чья-то хватка удерживает меня, когда тело начинало биться в судорогах. Один раз сквозь глухоту мне показалось, что я услышал тихий плач. Потом стало хуже. Тьма сгустилась окончательно. Жар внезапно сменился пронизывающим холодом — таким сильным, что у меня начали стучать зубы. Я пытался вдохнуть глубже, но легкие будто наполнились раскаленной смолой. Любая попытка глотнуть воздуха резала изнутри. И тогда я понял, что умираю. Осознание пришло удивительно спокойно. Только с тяжелой, давящей тоской. Я больше не увижу Элизу. Не закончу тот портрет, который начал набрасывать у окна перед самым отъездом. Не услышу, как Кол снова смеётся над какой-нибудь глупостью за ужином. Всё просто… закончится. Перед глазами неожиданно всплыло лицо той маленькой девочки с постоялого двора. Её заплаканные глаза, тонкие детские пальцы, которыми она трясла мать за плечи, и дрожащий голос, сорванный от слез. Спас ли я её вообще? Или всё оказалось напрасно? От этой мысли внутри неприятно сжалось. Мне хотелось верить, что трактирщик сдержит клятву. Что ребенка не вышвырнут на улицу и хотя бы кто-то в этой проклятой истории сумеет выжить. Сквозь мутную пелену я уловил силуэт брата. Кол сидел рядом, ссутулившись сильнее обычного, будто за эти несколько дней на его плечи внезапно легли лишние десятки лет. Он думал, что я уже ничего не воспринимаю, но я всё равно чувствовал, как дрожат его ладони каждый раз, когда он меня касается. Я хотел сказать ему, что это не его грех. Что никто не повинен в случившемся — болезнь приходит без спроса и забирает кого хочет. Но язык онемел, а сознание опять начинало уплывать в густую, вязкую темноту. С каждым разом возвращаться обратно становилось всё тяжелее. — Эван… — голос Питера прозвучал совсем рядом. На короткое мгновение мне удалось сфокусировать угасающий взгляд. Комната расплывалась, и я видел только смутные силуэты — Питера у изголовья кровати, Кола рядом со мной и Селену чуть дальше, у окна. Питер осторожно коснулся моей пылающей щеки ледяной ладонью. — Ты слышишь меня? — тихо спросил он. Я хотел ответить, но смог лишь едва заметно качнуть головой. Селена негромко произнесла: — Если мы сделаем это сейчас… назад пути уже не будет. Я не понял, о чём она говорит. Сознание ускользало слишком быстро. Свет свечей растягивался перед глазами дрожащими золотыми нитями, контуры предметов окончательно стирались, а голоса звучали всё дальше, будто доносились из другого конца огромного пустого дома. Я чувствовал только чужие, пугающе крепкие руки, удерживающие меня. А потом кто-то очень тихо прошептал: — Прости меня… Я так и не разобрал, чей это был голос. Но отчаяния в нём звучало столько, что даже сквозь лихорадочный туман внутри всё мучительно сжалось. Я попытался снова разомкнуть веки, посмотреть на них, осознать, что происходит, но они стали не подъёмно тяжелыми. Последнее, что я почувствовал перед тем, как окончательно провалиться в пустоту, — чьи-то ледяные пальцы у себя на шее. Когда я пришел в себя и распахнул глаза, в первое мгновение мне показалось, что лихорадка наконец отступила. Страданий больше не было. Ни удушающего жара, ни ломоты в костях, ни давящей тяжести в легких, из-за которой любая попытка сделать вдох раньше превращалась в пытку. Моё тело ощущалось странно легким, почти невесомым, и после бесконечных дней изнурительной болезни это казалось немыслимым. Я медленно моргнул, пытаясь понять, сколько прошло времени. Комната тонула в полумраке. За окнами уже давно стояла ночь, только слабый свет свечей дрожал где-то у дальней стены. Но дело было не в этом. Я видел всё пугающе четко. Каждую трещину на деревянных балках под потолком. Пыль, осевшую на краю шкафа. Тонкие царапины на серебряном подсвечнике возле двери. Мир вдруг стал неестественно резким, словно кто-то сорвал с моих чувств плотную мутную пелену, под которой я прожил всю жизнь. Я нахмурился и резко сел на постели. Движение вышло молниеносным, почти мгновенным, но у меня даже не закружилась голова. Одеяло соскользнуло с плеч, и я уставился на собственные руки. В полумраке покоев моя кожа казалась пугающе белой, гладкой, лишенной прежнего живого румянца. Но по-настоящему страшно стало в следующую секунду, когда до слуха долетел первый звук. Это не был шорох ветра или треск фитилей. Я услышал дыхание. Тяжелое, рваное, будто кто-то бежит. А вслед за ним — оглушительный, размеренный стук, отдававшийся в моих ушах ударами набатного колокола. Раз… два… три… Я испуганно обернулся на этот стук и замер. Кол сидел на стуле у самого изножья кровати. Его одежда была измята, под глазами залегли глубокие тени, а пальцы судорожно сжимали колени. Мой брат, который всегда казался мне нерушимой скалой, сейчас выглядел так, словно сам только что выбрался из могилы. Источник оглушительного ритма находился дальше, в глубине коридора, за массивной дубовой дверью или на улице? Я не мог никак понять. — Эван… — выдохнул Кол, и его голос прозвучал для меня так громко, словно он кричал мне прямо в ухо. Он подался вперед, протягивая ко мне руки, и в его глазах вспыхнуло безумное сплетение из облегчения и леденящего ужаса. — О бог мой, ты очнулся… Брат, выслушай меня. Посмотри на меня. Я попытался ответить, спросить, почему в доме всё стало таким громким и ярким, но вместо слов из моего горла вырвался лишь глухой, утробный рык. Этот звук испугал меня самого. Рукава рубашки показались невыносимо грубыми, воздух — удушливым, насквозь пропитанным застоявшейся кровью и сыростью. Это было не похоже ни на голод, ни на обычную жажду. Что-то чужое и дикое разливалось по венам раскаленным огнем, вытесняя мысли, здравый смысл, саму способность спокойно дышать. Вся моя сущность неудержимо тянулась к чему-то живому, теплому, пульсирующему совсем рядом. К тому самому источнику за дверью. Кол резко напрягся, будто заметил в моем взгляде что-то пугающее. — Эван, стой… — его голос дрогнул. Он быстро вскинул руки, пытаясь удержать меня на месте. — Не двигайся, слышишь? Селена! Помоги мне! Эван, просто считай… пожалуйста, просто считай про себя!.. Но первобытный инстинкт новорожденного монстра уже полностью подчинил себе моё тело. Я вырвался из хватки Кола с такой сокрушительной силой, которой никто из них не ожидал, и одним яростным толчком отбросил старшего брата через всю спальню. Кол с глухим ударом врезался в стену. Я не узнавал Селену, рванувшуюся ко мне наперерез. Не узнавал дядю Питера, вошедшего следом за ней. Я не помнил даже собственного имени. Всё, что существовало для меня в тот миг, — это разрывающий нутро, безумный голод. И именно в это мгновение где-то на первом этаже раздались шаги. Легкие. Поспешные. Элиза всё-таки последовала за мной. Наплевав на королевский двор, запреты родителей и панический страх перед мором, она неотступно скакала из Лондона все те дни, пока я метался в лихорадке. И теперь она вбежала в галерею поместья без стука, надеясь застать меня здоровым. Она переступила порог нашего дома, не подозревая, что спасать здесь уже некого. Я почувствовал её запах сквозь дубовые створки за долю мгновения до того, как она коснулась ручки. Чистое, сводящее с ума тепло. И оглушительный, панический стук её сердца. Последние остатки рассудка сгорели без следа. Я бросился вперед, превратившись в размытую тень. Скорость была настолько чудовищной, что Селена, пытавшаяся преградить мне путь, и Кол, только начавший подниматься у стены, не успели даже крикнуть мне вслед. Тяжелая дверь распахнулась от удара, с треском слетев с петель. Я вылетел в коридор, уже не контролируя собственные движения. Дальше всё смешалось в рваные, кровавые обрывки. Испуганный вскрик Элизы. Хруст. Запах свежей крови, мгновенно затопивший всё вокруг. А потом — тьма, в которой исчезло всё человеческое. Когда сознание редкими вспышками всё же начинало возвращаться, было уже поздно. Элиза лежала на полу галереи. Её некогда светлые глаза были широко распахнуты и полны застывшего, нечеловеческого ужаса. Голова почти отделилась от тела из-за той чудовищной силы, с которой я впился в её шею. Но вкус крови не остановил монстра. Он лишь разжег первобытный голод ещё сильнее. Слуги, сбежавшиеся на предсмертный крик Элизы и оглушительный грохот, стали следующими. Я рвал их, как тряпичных кукол, окончательно теряя человеческий облик в этой кровавой бойне. Один за другим. Я не видел лиц, не помнил имен и совершенно не осознавал, чьи жизни отнимаю. Существовала только слепая, всепоглощающая жажда. Шестеро слуг. Молодая горничная. Седой повар, который когда-то пёк нам с Колом имбирные пироги. Даже верный сторожевой пес, бросившийся защищать хозяев, затих в темноте навсегда. Кол и Питер пытались остановить меня, но я был слишком силен. В ту ночь йоркширское поместье Блэйнов захлебнулось в крови тех, кого мы должны были защищать. В памяти остались лишь рваные, искаженные вспышки — багровые пятна на стенах, чужой оборванный крик, влажный хруст ломающихся костей и собственное тяжелое дыхание, больше похожее на рычание дикого зверя. Всё смешалось в один бесконечный омут безумия, в котором я больше не различал, где заканчиваются чужие тела и начинается моё собственное. В какой-то момент меня всё же попытались остановить. Чьи-то руки вцепились сзади, удерживая с нечеловеческой силой. Кажется, Кол. Или Питер. Я уже не различал их голоса, а мир перед глазами окончательно превратился в кровавое марево. Я вырвался. Из памяти выплывает лишь треск — что-то тяжелое с грохотом разлетелось в щепки. А в следующую секунду я запомнил ледяные пальцы Селены у себя на шее. Её лицо оказалось совсем близко — бледное, искаженное ужасом, с темными глазами, в которых больше не осталось прежней мягкости. Тогда я ещё не осознавал почему. Не догадывался, кем они были на самом деле. Я только знал, что они сотворили со мной что-то ужасное. А потом инстинкт взял верх окончательно. Я сбежал. Сознание отключилось — я смутно помню лишь то, как выбил плечом витражное окно в галерее и сорвался вниз, прямо в мокрую траву. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но даже ливень не смог остудить пламя, бушующее в моих венах. Лес вокруг обрел пугающую, детальную резкость. Я видел малейший изгиб ветвей, каждую каплю дождя на листьях, слышал шорох мышей под корнями деревьев и треск сучьев в глубокой чаще. И сердца. О бог мой… Я слышал человеческие сердца. Этот звук преследовал меня повсюду. Он бился где-то впереди, за лесной опушкой, на тракте, в домах ближайшего поселения, и с каждым ударом голод изнутри становился всё невыносимее. Я пытался уйти дальше в чащу. Пытался бежать от этого стука, зажимал уши ладонями, но ничего не помогало. Наоборот, теперь я улавливал даже собственное дыхание, слишком резкое и тяжелое, воспринимал то, как кровь пульсирует у меня под кожей. А потом запах снова настиг меня. Я даже не запомнил его лица. Только то, как он вышел из-за поворота лесной дороги с фонарем в руке и испуганно замер, увидев меня в темноте. Кажется, это был местный крестьянин. Или случайный путник. Он что-то крикнул мне, наверное, спросил, нужна ли помощь. Следующая сцена всплывала в голове лишь рваными кусками. Фонарь, валяющийся в грязи. Чужая кровь на моих ладонях. Разорванная ткань серого плаща. И страшное, отрезвляющее осознание того, что голод на несколько секунд действительно отступил. Меня вывернуло от самого себя. Я отшатнулся, в ужасе прижимаясь спиной к дереву, но сердце где-то неподалеку снова застучало слишком громко. Потом ещё одно. И ещё. Люди. Они искали меня. Каждый этот ритм теперь отдавался внутри мучительной болью. Я понимал, что должен бежать. Должен спрятаться как можно дальше от любого теплого дыхания. Но собственная оболочка больше не принадлежала мне полностью. Иногда казалось, что я прихожу в сознание лишь на редкие секунды. Стою посреди леса, тяжело дыша. Смотрю на кровь под ногтями. На неподвижный силуэт в мокрой траве. На следы собственных сапог, тянущиеся по размытому дождем тракту. К утру я уже не понимал, сколько жизней оборвалось из-за меня. Я только знал, что превратился во что-то страшное. И что пути назад больше нет.

❦ ❦ ❦

Я устроил такой переполох на севере Йоркшира, что уже через несколько дней о кровавой резне в окрестных деревнях говорила едва ли не вся Англия. Люди шептались о дьяволе в лесах, о проклятии, о звере, рвущем несчастных на части по ночам. Тогда я ещё не понимал, насколько опасен был этот шум. Селена нашла меня на исходе нескольких дней в йоркширской чаще — изможденного, обезумевшего, перепачканного засохшей кровью. Именно она первой сумела достучаться до того, что ещё оставалось от моего разума, пока Кол и Питер отчаянно пытались замести следы всего, что я натворил. Тогда же я впервые услышал истину. О нашей природе. О том, во что именно они меня превратили. Селена говорила спокойно, осторожно, будто боялась, что ещё одна неверная фраза снова столкнет меня в безумие. Она повторяла, что Кол умолял её не дать мне умереть. Что он сделал это из любви. Что со временем жажду можно обуздать и я ещё способен сохранить в себе крупицы прежней души. Но я уже не верил ни одному их заверению. Они все мне лгали. Я уже жил с монстрами, просто не знал об этом. Я не знаю, в какой именно момент во мне поселилась эта глухая, выжигающая изнутри ненависть. Когда я впервые почувствовал вкус чужой крови или позже, спустя годы службы рядом со Старейшинами. Возможно, она родилась в то самое мгновение, когда я увидел мертвую Элизу на полу галереи. После обращения я больше никогда не чувствовал себя человеком. Чудовищем — да. Демоном. Проклятием. Но не человеком. И хуже всего было то, что какая-то часть меня действительно начала привыкать к этому. Потому что ненависть, страх и чувство вины невозможно носить в себе вечно, не пытаясь хоть как-то заглушить их. Я искал оправдания собственным грехам так же отчаянно, как другие ищут спасение. Я убеждал себя, что должен был погибнуть ещё тогда, от лихорадки. Что болезнь убила мое тело. А семья мою душу. Наверное, именно по этой причине я так долго презирал Кола и Питера сильнее, чем кого-либо ещё. Они отняли у меня право на покой, лишили законченного финала и обрекли на бесконечность бок о бок с тем чудовищем, в которое я превратился. И самое страшное, что со временем убийства действительно начали приносить облегчение. Отвратительное. Но достаточное, чтобы снова и снова возвращаться к этому чувству. Потому что если тебя превратили в монстра, рано или поздно становится слишком легко начать жить как монстр. Я резко открыл глаза, тяжело, жадно хватая ртом воздух. Комната утопала в глубокой, звенящей темноте. Серый предрассветный туман едва заметно просачивался сквозь щель в тяжелых портьерах. За окном шумел ветер, раскачивая ветви старых деревьев. Мария по-прежнему спала у меня на груди, тесно прижавшись. Я осторожно провел ладонью по её волосам, медленно пропуская мягкие пряди между пальцами. Меня до сих пор трясло изнутри. Кошмар маскарада, который она пережила этой ночью, вытащил наружу и моих собственных демонов. Внезапно дыхание Марии сбилось. Едва заметно нахмурившись, она беспокойно дернула головой, будто пыталась вырваться из липких объятий сна. Её пальцы сильнее сжали ткань у меня на груди, а сердце под ладонью резко ускорилось. Я мгновенно вынырнул из плена воспоминаний. — Нет… — тихо, почти неслышно выдохнула она во сне. Я осторожно убрал прядь волос с лица и чуть ближе притянул к себе, чувствуя, как напряжено всё её тело. Даже сейчас, в безопасности, сознание Марии продолжало цепляться за пережитый ужас. — Тише, — едва слышно произнес я, проводя ладонью по её спине. — Всё хорошо. Она вздрогнула ещё раз, тяжело вздохнув, словно окончательно выныривая из кошмара, но постепенно её дыхание начало выравниваться. Я продолжал медленно гладить шелковые пряди, терпеливо дожидаясь, пока напряжение окончательно не уступит место покою. И только когда Мария полностью расслабилась у меня в руках, я позволил себе прикрыть глаза. Я лежал неподвижно, вслушиваясь в размеренный ритм её вдохов и шум ветра за окнами, когда в дверь тихо, но настойчиво постучали. Я сразу понял, кто это. Только Кол стал бы стучать так вкрадчиво, будто заранее знал, что я захочу послать его к чёрту. Раздражение вспыхнуло мгновенно. Тяжелое, вязкое, ещё не до конца остывшее после кошмаров, из глубин которых меня только что вытолкнуло прошлое. Последнее, чего сейчас хотелось, — видеть кого бы то ни было. Особенно его. Но одновременно я хорошо понимал брата. После всего, что произошло этой ночью на маскараде он всё равно не оставил бы попыток до самого утра. Я медленно выдохнул и бережно убрал со своей груди руку Марии. Она тихо что-то пробормотала во сне, недовольно нахмурившись, когда я начал выбираться из постели. — Спи, — почти беззвучно произнес я, машинально проводя пальцами по её щеке. Она чуть расслабилась, снова утыкаясь лицом в подушку. Только убедившись, что Мария не проснулась, я бесшумно поднялся с кровати. Половицы под босыми ногами не издали ни единого скрипа. Бросив беглый взор на спящую девушку, я подошел к двери. Кол стоял в полутемном коридоре, опершись плечом о стену. Даже для вампира он выглядел измотанным. Переступив порог, я вскинул ладонь, приказывая брату молчать. Тот мрачно кивнул. Мы без единого слова спустились на первый этаж. Селена сидела в гостиной у окна с бокалом нетронутого вина. Когда мы вошли, она подняла на нас долгий, тяжелый взор. Напряжение в комнате мгновенно стало почти осязаемым. Я машинально скользнул глазами по гостиной. — Питера нет? — негромко спросил я. — Ушел, — коротко ответила Селена. В её интонациях сквозила усталость, но я не стал вдаваться в подробности. Сейчас меня это волновало меньше всего. На мгновение в комнате повисло тяжелое молчание. А потом Селена резко поставила бокал на столик. — Зачем ты рассказал ей так много? — тихо произнесла она, но в её тоне уже звенело раздражение. — Селена, — перебил её Кол. Она резко повернулась к нему. — Нет, Кол, я серьезно. После маскарада и так слишком много проблем, а теперь ещё это? Он привел человека в наш дом и выложил ей практически всё. — Я сказал, хватит! В гостиной мгновенно стало тихо. Кол редко повышал голос на Селену. Но когда это случалось, она покорно уступала ему, чувствуя границу, которую не стоило переходить. Брат медленно перевел взор на неё. — Оставь нас ненадолго, ладно? Селена поджала губы, явно собираясь возразить, но всё-таки сдержалась. Лишь бросила на меня недовольный взгляд, после чего поднялась с кресла и молча вышла из гостиной. Как только её шаги растворились где-то наверху, Кол устало провел рукой по лицу и опустился в кресло напротив. Я остался стоять у камина, скрестив руки на груди. Несколько секунд мы просто молчали, всматриваясь друг в друга через полутемную гостиную. Потом я криво усмехнулся. — И давно вы тут всей семьей подслушиваете мои личные откровения? Кол тяжело фыркнул, откинувшись на спинку кресла. — Ровно до ваших поцелуев, — сухо ответил он. — Дальше и так уже всё было понятно. Я закатил глаза. — Какая трагедия. Надеюсь, ты не слишком травмирован услышанным. — Поверь, после стольких лет рядом с тобой меня уже мало чем можно травмировать. На мгновение между нами даже промелькнуло что-то почти нормальное. Напоминание о том, как мы разговаривали раньше, до всех этих ссор, недосказанностей и сотен лет взаимной злости. Но эта иллюзия исчезла так же быстро, как появилась. — Что? — раздраженно вскинулся я. — По-твоему, после того, что произошло на маскараде, мне стоило продолжать делать вид, будто всё нормально? Кол выдержал паузу, внимательно всматриваясь в моё лицо. — Ты привязался к ней. Я коротко усмехнулся. — Нет. — Да, Эван, — спокойно возразил он. — Я уже просил тебя раньше не связываться с людьми. Ты меня не послушал. И вот к чему всё это привело. Я сильнее сжал зубы, глубже пряча раздражение. — К чему ты клонишь? Кол посмотрел в сторону камина. Оранжевые отблески затухающего огня скользнули по его напряженному лицу. — К тому, Эван, что дальше? — тихо спросил он, снова переводя на меня взгляд. — Какое у тебя с ней будущее? Ты ведь не собираешься её обращать. Я слишком хорошо тебя знаю. Я промолчал. Мысль об обращении Марии вызывала внутри лишь глухую, леденящую ярость. Никогда. — И стереть ей память ты не можешь, — продолжал Кол, и в его голосе проскользнули жесткие нотки. — Её иммунитет закрыл для нас эту дверь. Так что ты будешь делать, когда наступит утро? Оставишь её здесь? — Прекрати, Николас! — резко оборвал его я. Брат выдержал паузу, не меняя позы, только взгляд его стал чуть мягче. — Твоя злость не имеет никакого смысла. Я тебе не враг, брат. Я всего лишь хочу помочь. Я медленно выдохнул, пытаясь подавить раздражение. Он был прав. Злость ничего не решала, а его вопросы были абсолютно закономерны. — У меня нет планов на будущее, — глухо ответил я, наконец отводя взор от гаснущих углей. — Как только она будет в безопасности, всё закончится. Он выпрямился в кресле и тихо, без прежнего осуждения, спросил: — Что ты собираешься делать?