Одна.

Год прошёл. Быстро. Слишком быстро, чтобы успеть что-то изменить. Авелина действительно пыталась. Принимала послов. Слушала предложения. Смотрела на сыновей лордов, на вдовцов, на тех, кого ей осторожно подводили «случайно». Она училась. Улыбаться, когда нужно. Задавать правильные вопросы. Слушать не слова — намерения. Но каждый раз всё заканчивалось одинаково. Пустотой. Кто-то был слаб. Кто-то — слишком жаден. Кто-то — слишком похож на того, кого она уже пережила. Некоторые были удобны. Но ни один — не был тем, кому можно было бы отдать контроль. И она откладывала. Сначала — на потом. Потом — ещё немного. Потом — до конца года. Кассандра ничего не говорила. Не торопила. Она смотрела. И, кажется, уже знала исход. Поэтому начала действовать сама. Письма уходили. Ответы приходили. Разговоры велись — без участия Авелины. И всё это происходило тихо. Так, как умела только Кассандра. Но до конца дело не дошло. Зима пришла раньше, чем ожидали. Сначала — холод. Потом — слабость. Потом — болезнь, которую не смогли остановить ни травы, ни мейстер. Это случилось быстро. Слишком быстро для той, кто всегда всё держала под контролем. Авелина не отходила от её покоев. Сидела рядом. Молчала. Смотрела, как уходит сила, которая казалась несокрушимой. Кассандра почти не говорила в последние дни. Слова стали лишними. Только один раз она открыла глаза дольше обычного. Посмотрела на дочь. Долго. Словно пыталась запомнить. — Ты справишься, — сказала она тихо. Не как утешение. Как факт. Авелина не ответила. Просто кивнула. И сжала её руку. Это было последнее. Когда всё закончилось, в замке стало… тише. Не так, как раньше. Глубже. Как будто исчез звук, к которому все привыкли. Похороны прошли по обычаю. Люди пришли. Склонили головы. Сказали нужные слова. И разошлись. Дом остался. Но уже без неё. В тот же день Авелина заняла место, которое давно уже было её. Только теперь — без оговорок. Без «вместе». Без «под её руководством». Теперь — одна. Она не плакала. Не сразу. И не при людях. Опустошение пришло иначе. Тише. Как пустая комната, в которую никто больше не войдёт. Она ходила по замку. Смотрела на стены. На зал. На стол, за которым они сидели. И впервые за долгое время не знала, куда идти дальше. Но это длилось недолго. Потому что дом не ждал. Уже на следующий день принесли бумаги. Счёты. Контракты. Жалобы. Просьбы. Корабли требовали решений. Люди — приказов. Вассалы — ответа. И она начала. Сначала — механически. Сидела часами. Разбирала документы. Слушала доклады. Подписывала. Отдавала распоряжения. День за днём. Без пауз. Без остановки. Как будто если остановится — придёт что-то, с чем она не справится. И постепенно… это стало её. Она знала каждый корабль. Каждого мастера. Каждый долг и каждую выгоду. Её голос в зале стал твёрже. Взгляд — холоднее. Люди перестали спрашивать, справится ли она. Они начали слушать. А тема брака… исчезла. Сначала — на время траура. Потом — сама собой. Потому что некому было напоминать. И потому что она сама не поднимала её. Авелина откладывала. Не на год. Не на срок. На потом, у которого не было даты. Иногда, поздно ночью, она снова стояла у окна. Смотрела на море. И думала не о том, кого выбрать. А о том, что теперь выбор — это не просто союз. Это риск. Потерять всё, что она удержала. И теперь уже не было Кассандры, которая примет решение за неё. Не было голоса, который скажет, что правильно. Только она. И дом, который держался на ней. И в этой тишине она наконец поняла: раньше она избегала брака, потому что не хотела. Теперь — потому что не могла позволить себе ошибиться.