Часть 8 Набережная разбитых надежд и одна очень странная вещь

***

Воскресное утро в Либерио всегда было тяжелее субботнего. Если суббота — это шум рынка и попытка забыться в делах, то воскресенье — это день, когда тишина гетто начинает давить на уши. Но в доме Аккермана тишина была объявлена вне закона с того самого момента, как Лив Свенсен решила, что её миссия — превратить Сильнейшего воина человечества в самого уютного домохозяина Марли. — Леви, подъём! — Лив ворвалась в кухню, где Капитан уже час методично полировал серебряные ложечки. — Сегодня воскресенье. Делегация уехала, счета сведены, Кнут вытерт спиртом до зеркального блеска. Мы идём на набережную. Леви даже не поднял головы. Его рука с мягкой замшей двигалась ритмично, как маятник часов судного дня. — Набережная — это место, где собираются бездельники, матросы с сомнительной репутацией и чайки, которые гадят на плечи прохожим с точностью снайперов. Зачем мне туда идти, Лив? Чтобы убедиться, что море всё ещё мокрое, а люди всё ещё бестолковые? — Чтобы подышать йодом! — Лив бесцеремонно выхватила ложечку из его рук. — И чтобы ты перестал смотреть на мир через призму чистого фарфора. Ты три года живёшь в портовом городе и ни разу не сидел на парапете, просто глядя на горизонт. Это преступление против здравого смысла и твоего собственного психологического здоровья. Леви медленно выпрямился. Его взгляд упал на пустую ладонь, потом на Лив. На ней сегодня было то самое синее платье, но сверху она накинула серый кардиган, который сама же связала за последние пару вечеров (кривовато, но с огромным энтузиазмом). — Психологическое здоровье — это термин из твоего «Осло»? — сухо спросил он. — В моем мире это называлось «не сдохнуть до заката». — Вот именно! — Лив схватила его за локоть. — Ты уже не в разведке. Ты — гражданское лицо. Пошли. Я хочу увидеть море Марли. В моих «картинках» оно всегда выглядело как предвестник беды. Хочу проверить, умеет ли оно быть просто морем. Путь к набережной занял двадцать минут. Леви шел, привычно чеканя шаг, а Лив практически вприпрыжку бежала рядом, умудряясь одновременно разглядывать витрины и комментировать архитектуру Либерио. — Смотри, этот карниз — явное влияние неоклассицизма, но с марлийским акцентом «дорого-богато», — вещала она. — А вон та водосточная труба... Леви, ты видишь? Она забита! Если пойдет дождь, этот дом превратится в аквариум. — Я вижу только, что ты сейчас споткнешься о собственные ноги, если не перестанешь крутить головой на триста шестьдесят градусов, — проворчал Леви, но его рука на всякий случай придерживала её за локоть в толпе. Когда они вышли к воде, Лив замолчала. Набережная Либерио была вымощена грубым камнем, обветренным солью и временем. Огромные краны в порту возвышались над горизонтом, как скелеты доисторических чудовищ, а море... море было стальным, тяжелым и бесконечным. Оно не было похоже на лазурные пляжи из рекламы. Оно пахло ржавчиной, солью и рыбой. — Ого, — прошептала Лив. — Оно... настоящее. — А ты думала, его нарисовали для твоего удобства? — Леви облокотился на парапет, глядя на далекие военные корабли, стоящие на рейде. — Море — это просто большая вода. Оно не знает жалости и не имеет памяти. Лив села на парапет, свесив ноги. — Знаешь, Леви... в моем мире море — это символ свободы. Мы ездим к нему, когда нам плохо, чтобы почувствовать себя маленькими и незначительными. Потому что когда ты маленький на фоне океана, твои проблемы тоже становятся крошечными. Леви посмотрел на неё сбоку. Ветер растрепал её волосы, очки чуть сползли на кончик носа. Она выглядела здесь, на этом холодном марлийском берегу, такой неуместной и одновременно такой... правильной. — Лив, — вдруг сказал он, и его голос стал серьезным. — Как ты здесь оказалась? На самом деле. Без сказок про пельмени и порталы. Лив замерла. Она знала, что этот вопрос рано или поздно прозвучит без свидетелей в виде Габи или Армина. — Я не знаю, Леви, — честно ответила она, глядя на чаек. — Я просто будто упала в обморок в своей квартире в Осло. У меня был тяжелый день на работе, я смотрела последнюю серию вашего... вашей истории. Я плакала. Мне было так жаль тебя. И всех вас. Я думала: «Господи, неужели после всего этого они не заслужили хоть капли покоя?». А потом я открыла глаза и увидела твой потолок. И тебя с ножом у моего горла. Леви хмыкнул. — Ты плакала из-за меня? Ты даже не знала меня. Ты видела чернила на бумаге. — Ты не чернила, — Лив повернулась к нему, её глаза блестели от ветра (или не только от него). — Ты самый живой человек из всех, кого я встречала. Ты чувствуешь боль острее, чем любой из моих знакомых. Там люди прячут чувства за фасадами успеха. А ты... ты носишь свои шрамы как ордена. Она полезла в глубокий карман своего платья и вытащила нечто, что заставило Леви инстинктивно напрячься. Это был прямоугольный предмет из черного стекла и пластика. — Что это? — он прищурился. — Еще одна деталь от твоего дилижанса? — Это мой смартфон, — Лив грустно улыбнулась, вертя в руках выключенный гаджет. — В моем мире это всё. Библиотека, почта, телефон, карта... Моя прошлая жизнь в одном черном кирпиче. Он разрядился в первый же день. Теперь это просто бесполезный кусок пластика. Спойлер, который замолчал навсегда. Леви осторожно взял устройство. Оно было гладким, холодным и удивительно легким. — Ты сказала, здесь вся твоя жизнь? — он провел пальцем по темному экрану. — Фотографии мамы. Мои проекты. Музыка. Голос папы, который умер три года назад... — Лив шмыгнула носом. — Иногда мне кажется, что пока этот кирпич у меня, я всё ещё Лив Свенсен из Осло. А когда я смотрю на него и вижу только свое отражение... я понимаю, что я просто Лив из Либерио. Твоя сумасшедшая помощница. Леви долго смотрел на смартфон. Он не понимал, как в этой крошечной коробочке может поместиться «жизнь», но он понимал другое — чувство потери. — Лив, — он протянул ей гаджет обратно. — В моем мире люди теряли не «черные кирпичи». Они теряли дома, семьи и самих себя. Но знаешь, что я понял? Жизнь — это не то, что осталось на бумаге или в твоем стекле. Жизнь — это то, что ты делаешь прямо сейчас. Даже если ты делаешь вафли, которые пахнут как химическая атака. Лив рассмеялась сквозь слезы. — Химическая атака? Леви, ты ужасен! — Я правдив. Но... — он снова посмотрел на море. — Твое «Осло» далеко. И, скорее всего, оно недосягаемо. Но этот дом... эта лавка... Кнут, в конце концов. Это теперь твое. Если ты, конечно, не решишь спрыгнуть с этого парапета в надежде доплыть до своей Норвегии. Лив убрала смартфон обратно в карман. — Не доплыву. У меня плохая плавучесть, я же говорила — кость тяжелая. — Вот и славно, — Леви выпрямился. — Пойдем. Ветер становится холодным, а твой кардиган не выглядит надежным. Из чего ты его вязала? Он пахнет как старая овца, которая видела лучшие времена. — Это стопроцентная шерсть, Леви! Натуральный продукт! Хюгге в чистом виде! — Это хюгге сейчас чихнет, — констатировал он, накидывая на её плечи свой плащ. — Идем. И не смей больше доставать этот свой черный предмет. Он напоминает мне о том, что ты здесь по ошибке. А я не люблю ошибки. Лив замерла. Это было самое странное, самое ворчливое и самое искреннее признание, которое она когда-либо слышала. — Леви? — позвала она его, когда они уже отошли от воды. — Что еще? — Спасибо, что не считаешь меня ошибкой. Леви не обернулся. Но Лив видела, как его уши слегка покраснели — точно так же, как в тот вечер с мукой на носу. — Я просто сказал, что не люблю ошибки, Свенсен. Не обольщайся. Ты всё еще должна мне три монеты за испорченные вафлями салфетки. — Я отработаю! — весело крикнула она, догоняя его. — Завтра мы будем печь печенье с имбирем! Пятница прошла, но воскресный «кос» никто не отменял! — Господи, дай мне сил, — прошептал Леви, но его рука крепко сжимала пальцы Лив, когда они переходили шумную мостовую.

***

Возвращение с набережной обещало быть мирным, пока на углу улицы Утренней Росы Лив не затормозила перед патрулем марлийской военной полиции. Двое жандармов в касках, скучающие от воскресного штиля, лениво проверяли документы у прохожих. Леви мгновенно изменился. Расслабленность, едва проступившая у моря, исчезла, сменившись стальной пружиной готовности. Его рука инстинктивно легла на рукоять трости, которая в его руках была опаснее любого ружья. — Лив, — тихо, одними губами произнес он. — Смотри в землю. Не улыбайся. Не пой песни. Просто иди за мной. Молю тебя. Но у судьбы (и у жандарма по фамилии Мюллер) были другие планы. — Эй, вы! — крикнул один из патрульных, завидев хромающего невысокого мужчину и женщину в странном самовязном кардигане. — Стоять. Документы на право нахождения в жилом секторе. Леви медленно вытащил из внутреннего кармана свою пожелтевшую карточку резидента. Лив, у которой из «документов» был только смартфон в кармане и глубокое знание сюжета, начала медленно бледнеть. — Аккерман, — прочитал жандарм, подозрительно щурясь. — Тот самый лавочник? А это кто? Твоя... родственница? Почему у неё лицо такое, будто она только что увидела привидение? — Это моя помощница, — голос Леви был ровным и холодным, как лезвие клинка. — Она прибыла из северных поселений. У неё временное разрешение на работу. — Северных? — Мюллер подошел ближе, бесцеремонно оглядывая Лив. — Что-то я не припомню таких лиц в списках прибывших. А ну-ка, покажи, что у тебя в карманах, красавица. Лив почувствовала, как смартфон в кармане стал весить тонну. Если они найдут «черный кирпич» из будущего — это конец. Это допросы в подвалах, опыты и вечное заключение. — Ой, офицер! — Лив внезапно шагнула вперед, пресекая попытку жандарма залезть ей в карман. — Вы так проницательны! Моё лицо... это всё из-за ужасного северного недуга! Она картинно прижала руку ко лбу, едва не сбив патрульному каску. Леви замер, молясь всем богам Стен, чтобы она не начала петь. — Какой еще недуг? — жандарм инстинктивно отшатнулся. — «Северная хмарь»! — выпалила Лив, делая безумные глаза. — Это очень заразно! Начинается с неконтролируемого желания вязать кривые свитера, а заканчивается тем, что больной начинает обнимать всех встречных и шептать им на ухо рецепты соленой сельди! Леви, держи меня, кажется, приступ начинается! Она навалилась на Леви, который едва не упал от неожиданности, но быстро сориентировался и подхватил её под мышки. — Видите? — Леви посмотрел на жандарма с таким искренним презрением, что тот окончательно смутился. — Я веду её к доктору. Если вы хотите стать следующим, кто будет шептать рецепты сельди в карцере — продолжайте досмотр. — Тьфу ты! — Мюллер сплюнул и замахал руками. — Проваливайте! Психи какие-то. Аккерман, убери свою бабу с улицы, пока она не начала кусаться. Как только они завернули за угол своего дома, Леви практически за шкирку втащил Лив внутрь и с грохотом запер дверь на все засовы. — «Северная хмарь»? — прошипел он, прижимая её к двери. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас была в одном шаге от того, чтобы нас обоих отправили на расстрел за издевательство над властью? Лив, всё еще тяжело дыша, сползла по двери на пол. — Но ведь сработало! Ты видел его лицо? Он испугался сельди больше, чем твоего взгляда! Это и есть сила хюгге, Леви. Мы победили их абсурдом. Леви долго смотрел на неё сверху вниз. Его гнев медленно таял, сменяясь чем-то похожим на нервный смешок, который он, конечно, тут же подавил. — Ты сумасшедшая, Лив Свенсен. Абсолютно, бесповоротно ненормальная женщина. — Зато живая, — она подняла на него глаза, поправляя очки. — И я спасла свой «черный кирпич». Смотри. Она вытащила смартфон и протянула его Леви. — Знаешь, я поняла... На набережной я сказала, что это моя жизнь. Но это не так. Моя жизнь сейчас — это прятаться от жандармов за твоей спиной и придумывать нелепые болезни. Спасибо, что подыграл. Леви взял смартфон, повертел его в руках и вдруг... положил его в самый дальний, самый пыльный ящик своего прилавка. — Пусть лежит здесь, — сказал он, закрывая ящик на ключ. — Под моей ответственностью. Чтобы ты больше не пыталась использовать его как оправдание для своих приступов «хмари». — Леви? — Лив встала, отряхивая платье. — Что? — А ты правда умеешь готовить чай из старых носков Конни? Ты так убедительно это сказал в порту... Леви замер, дошел до кухни, взял чайник и обернулся: — Если ты не замолчишь в ближайшие тридцать секунд, я начну экспериментировать. — Молчу! — Лив застегнула рот на воображаемую молнию. — Но признай: мой кардиган не так уж плох. Он придал нашему побегу... аутентичности. — Он пахнет мокрой псиной, Лив. Иди помойся. Дважды. Лив рассмеялась и побежала наверх, чувствуя, как адреналин сменяется уютным теплом дома. А Леви еще долго стоял у прилавка, глядя на закрытый ящик. В его мире, где всё всегда было либо черным, либо белым, либо кроваво-красным, наконец-то появилось место для «хмари». И, к его собственному удивлению, это было именно то, чего ему не хватало все эти годы тишины.