Часть 9 Соленые воспоминания и сушеные цитрусы

***

Понедельник в Либерио всегда напоминал похмелье после тяжелого боя. Улицы тонули в сером тумане, который наползал с залива, принося с собой запах гниющих водорослей и свободы. Но внутри лавки Аккермана жизнь кипела по своему, особому расписанию. Лив, вооружившись пушистой метелкой из перьев, методично обходила стеллажи. Она уже научилась отличать «элитный цейлон» от «мусора» по одному только звуку шуршания чаинок в банке. — Леви, — крикнула она в сторону подсобки, где капитан проводил ежеутреннюю инспекцию предметов для уборки. — Ты знал, что на верхней полке в углу живет паук? Я назвала его Себастьяном. — Убей его, — донесся глухой голос из-за двери. — В моем доме нет места для восьмилапых иждивенцев. И не смей давать имена паразитам. Это ведет к ненужной эмоциональной привязанности к грязи. — Ой, да ладно! Он единственный, кто не ворчит, когда я пою в душе! — Лив хихикнула и перешла к массивному дубовому комоду в углу гостиной. Этот комод всегда притягивал её внимание. Он был старше самого Леви, покрыт слоями темного лака и пах так, как пахнет само время — смесью воска, сухой бумаги и чего-то неуловимо металлического. Верхние ящики были полны счетов и квитанций, но нижний… нижний всегда был заперт. А ключ, как Лив знала, Леви хранил в кармане жилета, прямо рядом с сердцем. «Что же там такого?» — спрашивала каждый раз она, даже не надеясь получить ответ. Но сегодня удача (или злой рок в лице невнимательности Аккермана) улыбнулась ей. Ключ торчал в скважине. Видимо, Леви отвлекся на очередного покупателя и забыл запереть свои тайны. Лив замерла. Её внутренний голос, подозрительно похожий на голос совести с норвежским акцентом, шептал: «Не трогай, это личное пространство! Хюгге строится на доверии!». Но её русская часть, закаленная любовью к запретным плодам и сериальным интригам, кричала: «Там же ответы на все вопросы! Там его сердце, Лив!». — Один разок… — прошептала она, оглядываясь на дверь подсобки. — Просто проверю, нет ли там пауков. Она потянула за ручку. Ящик открылся с тихим, жалобным стоном. Внутри не было золота или секретных карт. Там лежал старый, потрепанный кожаный альбом, пара пожелтевших фотографий и… маленькая, обгоревшая нашивка с сине-белыми крыльями. Крыльями Свободы. Лив бережно взяла альбом. Её пальцы дрожали. Она знала, что вторгается в его личное пространство, и ей правда было стыдно, но… любопытство победило. На первой странице была фотография. Совсем старая, выцветшая. На ней был молодой Леви — еще без шрама, с тем самым взглядом, в котором ярости было больше, чем усталости. Рядом с ним стояли двое. Парень с задорной улыбкой и девушка с копной светлых волос. Фарлан и Изабель. — О боже… — выдохнула Лив. Она видела их в аниме. Она знала, как они погибли в той первой вылазке в Подземном городе. Но видеть их здесь, на настоящей бумаге, которую Леви касался тысячи раз своими огрубевшими пальцами, это было совсем другое. Она перелистнула страницу. Там была групповая фотография отряда Леви. Оруо, Петра, Эрд, Гюнтер. Все они смотрели в камеру с той странной смесью обреченности и надежды, которая была визитной карточкой Разведкорпуса. Петра улыбалась. Та самая Петра, чье тело Леви пришлось сбросить с повозки, чтобы спасти остальных… — Что ты делаешь? Голос Леви прозвучал не как гром, а как ледяной душ. Лив подпрыгнула, едва не выронив альбом. Он стоял в дверях, и его лицо было маской абсолютной, пугающей пустоты. Так смотрят люди, у которых только что вскрыли старую рану без анестезии. — Леви, я… я просто… ключ торчал, и я подумала… — Лив начала лепетать, прижимая альбом к груди, словно щит. — Положи его. На место. Сейчас же, — каждое слово падало, как гильотина. Лив медленно положила альбом обратно в ящик. Она видела, как побелели костяшки его пальцев, когда он подошел и захлопнул ящик, скрежетнув ключом так, что звук отозвался у неё в зубах. — Я просил тебя не лезть в мои дела, — его голос вибрировал от ярости, которую он пытался подавить. — Я доверил тебе свой дом, свою бухгалтерию, даже этот чертов «черный кирпич». Но ты… ты как все. Тебе нужно покопаться в чужих могилах, чтобы почувствовать себя важной? — Это не так! — Лив вскинула голову, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы обиды. — Я не копаюсь! Я просто хотела увидеть тех, кого ты любил! Тех, кто сделал тебя таким! Мне больно видеть, как ты сам запер себя в этом ящике с мертвецами и не даешь им уйти, не даешь себе дышать! — Ты ничего не знаешь об этом! — рявкнул он, сокращая расстояние между ними до минимума. — Ты пришла из мира, где смерть — это картинка! Где ты можешь выключить телевизор и пойти пить свой «те»! А я… я слышу их голоса каждую ночь. Я помню запах их крови. Я помню, как они умирали. Ты хочешь хюгге? Ты хочешь уюта? В этом ящике — единственное, что у меня осталось от настоящего меня. Всё остальное — это просто пыль в воздухе! Лив замерла. Его ярость была такой осязаемой, что воздух в комнате казался густым. Она видела, как дрожат его руки. Это не был гнев на неё — это был гнев на несправедливость вселенной, которая оставила его одного среди призраков. И тут Лив сделала то, чего он явно не ожидал. Она не убежала, не расплакалась и не начала извиняться. Она просто шагнула вперед и крепко обняла его. Леви окаменел. Он был ниже её, и её голова оказалась на уровне его виска. Он пах мылом и чаем. — Отпусти, — процедил он, но в его голосе уже не было стали. Было только изнеможение. — Не отпущу, — упрямо ответила Лив, сжимая руки на его спине. — Ты можешь злиться, ты можешь выгнать меня на улицу к жандармам, но я не дам тебе стоять здесь одному с этим ящиком. Леви, они… они не хотели бы, чтобы ты превратил свою жизнь в мавзолей. Петра, Изабель, Фарлан… Эрвин… Они любили тебя не за то, как чисто ты моешь пол. А за то, что ты — это ты. Леви стоял, не шевелясь. Его дыхание было прерывистым. Лив чувствовала, как бьется его сердце — быстро, загнанно. А потом… его плечи медленно опустились. Его лоб коснулся её плеча, и Лив почувствовала, как ткань её платья становится влажной. Он не плакал навзрыд. Сильнейший воин человечества не мог позволить себе такую роскошь. Это были скупые, тихие слезы человека, который наконец-то позволил себе признать, что ему невыносимо больно. Они стояли так долго. Себастьян-паук наверняка наблюдал за ними со своей идеальной паутины, а туман за окном становился всё гуще. — Лив… — его голос был едва слышным шепотом. — Я здесь, Леви. — Если ты… если ты когда-нибудь еще раз тронешь этот ящик без спроса… — он запнулся, пытаясь вернуть себе привычный тон, но не смог. — Я знаю. Ты заставишь меня учить устав Разведкорпуса. Или лизнешь мою ладонь в ответ. Леви издал звук, похожий на сдавленный смешок. Он медленно отстранился, вытирая лицо рукавом с такой поспешностью, будто совершил военное преступление. — Иди на кухню, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Завари тот чай… с лотосом. Мне нужно… мне нужно пересчитать поставку сахара. Лив кивнула, шмыгнув носом. Она понимала: это был его способ сказать «спасибо» и «я тебя прощаю». — Леви? — позвала она уже из дверей. Он поднял взгляд. Его глаза были красными, но в них впервые за всё время не было той ледяной стены. — Твои друзья… на фотографиях. Они очень красивые. Особенно ты — когда улыбался. Давай когда-нибудь… когда-нибудь мы сделаем новую фотографию. Ты, я, Габи, Фалько… и Кнут. Чтобы в этом ящике было место не только для теней, но и для света. Леви посмотрел на закрытый комод, потом на Лив. — Я не буду улыбаться, — предупредил он. — Я на другое и не рассчитывала, капитан. Когда Лив ушла заваривать чай, Леви еще раз коснулся ключа в ящике. Но он не стал его проверять. Он просто выпрямил спину, взял тряпку и почти невесомо стер пыль с комода.

***

После эмоционального взрыва в доме установилась странная, почти звенящая тишина, которую Леви пытался заполнить яростным грохотом кастрюль. Лив понимала: сейчас капитану нужно либо убить титана, либо отдраить до блеска весь Либерио. Поскольку титанов более не наблюдалось, под раздачу попала кухня. — Леви, если ты еще раз пойдешь мыть эту несчастную разделочную доску, она превратится в лист бумаги и на ней можно будет писать доносы в военную полицию, — Лив осторожно заглянула на кухню, держа в руках коробку с какими-то разноцветными лоскутками. Леви замер с тряпкой в руке. Его лицо снова приняло выражение «я — скала, я — кремень», но покрасневшие кончики ушей выдавали его с головой. — Доска должна быть стерильной, Лив. После твоего утреннего нашествия на мои личные вещи, я не уверен, что в этом доме вообще осталась хоть одна чистая зона. — Ладно-ладно, признаю свою вину, — Лив примирительно подняла руки. — Но у меня есть предложение по «реабилитации». Раз уж мы решили, что в этом доме должно быть место для света… Давай устроим генеральную репетицию праздника. У нас в Норвегии есть традиция — украшать дом заранее, чтобы привыкнуть к радости. Леви подозрительно прищурился на коробку в её руках. — Что в этом ящике? Очередная порция «хмари»? — Хуже. Это декор! — Лив с грохотом поставила коробку на стол. — Смотри: это сушеные кружочки апельсина, это ленты, а это… это самодельные гирлянды из бумаги. Леви подошел ближе, брезгливо кончиком пальца тронул оранжевый кружок. — Это… еда? Почему еда висит на нитке? Это какой-то способ приманивать грызунов? — Это эстетика, Леви! — Лив замахала руками. — Мы развесим это над камином. Запах апельсина и корицы перебьет твою хлорку и создаст атмосферу, в которой даже Кнут почувствует себя живым котом. — Я не позволю вешать мусор на камин, — отрезал он, но в его голосе уже не было прежней стали. Скорее это было привычное ворчание. — А мы не будем вешать мусор. Мы устроим стратегическое планирование интерьера. Ты будешь… — Лив на секунду задумалась, — ты будешь Главным Инженером по Высотным Работам. А я буду Дизайнером Хаоса. Следующий час вошел бы в историю Разведкорпуса как самая нелепая спецоперация. Леви, вооружившись стремянкой, с лицом человека, штурмующего Стену Мария, крепил нитки с апельсинами к полке. — Лево! Нет, правее! Еще чуть-чуть… — командовала Лив, стоя внизу и тыча в капитана его же тростью. — Леви, у тебя левый край заваливается. Где твоя хваленая точность? — Если ты еще что-нибудь скажешь, я привяжу тебя к этой стремянке и оставлю в качестве праздничного чучела, — прошипел он, балансируя на одной ноге. — Почему я этим занимаюсь? Почему я сейчас пытаюсь ровно повесить кусок сушеного цитруса? — Потому что ты мужчина! — Лив радостно захлопала в ладоши. — Смотри, как красиво! Она зажгла пару свечей и выключила основную лампу. Теплый свет заиграл на оранжевых кружках, отбрасывая на стены причудливые тени. Комната мгновенно преобразилась. Она перестала быть стерильной лавкой и стала… домом. «Полное хюгге» — подумала Лив. «Полная задница» — мысленно вздрогнул Леви. Он спустился со стремянки, тяжело дыша, и посмотрел на результат их трудов. В полумраке его шрамы казались мягче, а взгляд — теплее. — Пахнет… странно, — признал он, вытирая руки полотенцем. — Пахнет Рождеством, Леви. Или просто миром. Садись. Чай готов. Тот самый, «душевный». Они сели за стол. Лив достала печенье, которое она втайне от него испекла, пока он извращался над чистящими средствами в кладовке. — Знаешь, — Лив отломила кусочек печенья, — в моем мире есть еще одна традиция. Когда дом украшен, нужно загадать желание. Самое несбыточное. Леви посмотрел на неё сквозь пар от чая. — Мои желания обычно сбываются в виде новых проблем, Лив. — А ты попробуй. Загадай что-то для себя. Не для Парадиза, не для человечества, не для чистоты пола. А для Леви Аккермана, который любит хороший чай и… иногда улыбается в кулак. Леви долго молчал. Он смотрел на огонь свечи, на нитку апельсинов, на Лив, чье лицо сияло от искренней, незамутненной радости. — Я хочу… — он замялся, и его голос прозвучал непривычно тихо. — Я хочу, чтобы завтра утром, когда я проснусь, этот запах не исчез. И чтобы на кухне снова кто-то пел песни на непонятном языке, хотя это и невыносимо для моих ушей. Лив замерла. Это было больше, чем любое признание в любви из её дамских романов. Это было признание в том, что он больше не хочет быть один. — Будет исполнено, капитан, — прошептала она, накрывая его руку своей. — Я никуда не уйду. По крайней мере, пока мы не съедим все эти апельсины. А их там еще на три гирлянды хватит. Леви не убрал руку. Его пальцы, мозолистые и крепкие, осторожно сжали её ладонь. Лив впервые испугалась, что она может исчезнуть, вернувшись в свой мир, но промолчала. — Тогда нам придется засушить еще пару килограммов, — проворчал он. — Чтобы у тебя не было повода для депортации в свое «Осло». В эту ночь в Либерио пахло апельсинами и миром. И где-то в глубоком ящике комода призраки прошлого наконец-то притихли, уступая место тихому сопению спящей Лив и мерному дыханию человека, который впервые за много лет разрешил себе просто быть счастливым.