Часть 14 Звезды, пыль и экзистенциальный чай

***

Ночь над Либерио выдалась на редкость спокойной. Обычно город задыхался в тяжелом мареве угольного дыма и портовых испарений, но сегодняшний северный ветер смел всё лишнее на своем пути, оставив над головой купол, усыпанный звездами. Леви стоял у подножия приставной лестницы, ведущей на плоскую часть крыши их дома. В одной руке он сжимал тяжелый шерстяной плед, а в другой — жестяной поднос с двумя чашками. — Лив, если ты навернешься с этой конструкции, я не буду тебя лечить. Брошу подыхать прямо тут, — негромко проворчал он, глядя вверх, где в проеме люка виднелись чьи-то ноги в шерстяных носках. — Ой, да ладно тебе, капитан! — донесся сверху бодрый голос. — Тут такой вид! Весь мир как на ладони. Или хотя бы та его часть, которую марлийцы еще не успели застроить. Леви вздохнул, закинул плед на плечо и с поразительной ловкостью, почти не пользуясь поврежденной ногой, поднялся наверх. Крыша была его личным убежищем еще до появления Лив. Здесь было тихо и спокойно. Но сегодня это пространство изменилось. Лив уже расстелила старую циновку и сидела, обхватив колени руками, задрав голову так высоко, что её очки едва не соскользнули на затылок. — Смотри, — она ткнула пальцем в небо. — Видишь ту группу звезд, похожую на перевернутый ковш? В моем мире мы называли это Большой Медведицей. А вон та яркая точка... Леви, ты веришь, что там тоже кто-то живет? Леви аккуратно поставил поднос на ровный участок черепицы и присел рядом, накрывая их обоих пледом. Плед пах чем-то неуловимо сладким. Возможно, Лив пролила на него немного мёда вчера (капитан об этом знать не должен). — Если там кто-то и живет, Свенсен, то я им не завидую, — сухо ответил он. — Быть звездой — это, должно быть, очень утомительно. Постоянно гореть, чтобы какие-то идиоты снизу загадывали желания на твой счет. — А я читала, что звезды — это огромные шары огня, — Лив прислонилась плечом к его руке. — И они такие большие, что наша Земля по сравнению с ними — просто пылинка на твоем прилавке. И самое безумное... Земля круглая, Леви. И она вертится. Леви замер с чашкой у губ. Он медленно повернулся к ней, и в его глазах отразился холодный блеск далеких светил. — Круглая? — переспросил он. — Лив, я терпел твои рассказы про «черные зеркала» и «картинки». Я даже смирился с тем, что ты называешь пауков по именам. Но это... это уже за гранью. — Почему? — Потому что это нелогично, — Леви провел свободной рукой по воздуху. — Если бы эта глыба, на которой мы стоим, была бы круглой, я бы не смог выставить чашки в шкафу по линейке. Они бы падали. И почему, скажи на милость, вода в океане не выливается за край, если мы на шаре? Мы что, приклеены? Лив звонко рассмеялась. — Это называется гравитация! Это невидимая сила, которая тянет всё к центру. Как будто у планеты есть огромное, очень мощное сердце, которое не хочет никого отпускать в пустоту. Леви хмыкнул, отпивая глоток чая. — Гравитация... Удобное оправдание для того, чтобы не признавать очевидного: мы просто застряли здесь, — он замолчал, глядя на темную полосу моря на горизонте. Они сидели в тишине. Снизу доносились редкие звуки спящего Либерио: лай собаки, отдаленный патрульный окрик. Но здесь, наверху, мир казался бесконечным и почти мирным. — Лив, — вдруг произнес Леви. Его голос стал тише, утратив привычную причитающую интонацию. — Когда ты рассказываешь об этих своих «шарах огня» и «гравитации»... ты выглядишь так, будто ты всё еще там. В том мире, где всё объяснено и разложено по полкам. Лив почувствовала, как горло перехватило внезапным спазмом. — Иногда мне кажется, что я теряю связь, Леви. Мой смартфон... он окончательно умер. Раньше я смотрела в него и вспоминала лица друзей, улицы Осло, запах свежей типографской краски. А теперь экран просто черный. Я боюсь, что однажды я проснусь и забуду, кто я такая на самом деле. Забуду, что я архитектор, что я люблю джаз и что я... не принадлежу этому времени. Она крепче сжала его ладонь под пледом. — Я боюсь, что «законы физики» однажды вспомнят обо мне. Что портал, который меня сюда выплюнул, решит забрать меня обратно. И я исчезну так же нелепо, как появилась. Оставлю тебя одного в этой лавке с немытыми чашками и недописанными счетами. Леви не отпустил её руку. Напротив, его пальцы сжались сильнее, почти до боли, напоминая о том, что он — единственный человек, который способен удержать её в этой реальности. — Послушай меня, — он повернулся к ней, и в лунном свете его шрам на лице показался совершенством. — Я всю жизнь терял людей. Друзей, товарищей, подчиненных. Я привык к тому, что смерть — это часть меня. Но ты... ты не похожа на них. Ты пришла из ниоткуда, принесла с собой хаос и дурацкие песни. И если ты решишь «раствориться», — его голос на секунду дрогнул, — я найду способ прорубить дорогу в твое «Осло» или куда там еще, чтобы вернуть тебя. Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Я боюсь тишины, Лив. До твоего появления тишина успокаивала. А теперь... теперь она пугает меня. Потому что в тишине нет тебя. Если ты исчезнешь, этот дом снова станет просто местом, где я жду конца. А я... я не хочу больше ждать конца. Я хочу ждать завтрашнего дня. Лив прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы — на этот раз теплые и легкие. — Значит, мы оба боимся одного и того же, — прошептала она. — Того, что гравитация даст сбой. — Она не даст сбой, пока я держу тебя, — отрезал Леви с той самой капитанской уверенностью, которая когда-то вела людей в бой. — Ты — мой единственный шум, с которым я хочу жить, Свенсен. А я не люблю, когда мои планы нарушаются. Так что сиди на этой «круглой Земле» и никуда не дергайся. Лив рассмеялась, вытирая глаза краем пледа. — Есть, Капитан! Обещаю не нарушать гравитацию. Они просидели на крыше до самого рассвета, наблюдая, как звезды гаснут одна за другой, уступая место рассвету.

***

Рассвет над Либерио окрасил крыши в кроваво-красный цвет. Леви первым поднялся на ноги, сложил плед и в последний раз посмотрел вдаль. — Идем вниз, Свенсен. Если соседи увидят нас на крыше в такое время, они решат, что мы окончательно сошли с ума. Лив, потирая затекшую шею, сползла по лестнице вслед за ним. Ночной разговор оставил в груди странное, щемящее чувство тепла. — Леви, раз уж мы договорились про «завтрашний завтрак», — Лив заговорщицки подмигнула ему, вваливаясь на кухню, — я сегодня приготовлю не просто яичницу. Я приготовлю панкейки. Леви замер, вешая плед на спинку стула. — Пан... что? Это звучит как название нового вида артиллерийского снаряда. — Это блины, Капитан. Но толстенькие, пушистые и сладкие. Как маленькие подушечки для души. — Подушки должны лежать в спальне, а не в желудке, — отрезал он, но всё же подошел к плите и начал разводить огонь. — Ладно. Ваяй свои «снаряды». Но если везде опять будет мука, я объявлю этой кухне военное положение. Следующие полчаса кухня напоминала штаб по планированию диверсии. Лив носилась между шкафчиками, гремя мисками. Она смешивала муку, молоко и сахар в одной кастрюле. — Смотри, Леви! Секрет в том, чтобы переворачивать их ровно в тот момент, когда на поверхности появляются пузырьки. Леви стоял рядом, скрестив руки на груди, и с глубоким подозрением наблюдал за тем, как на сковороде раздувается золотистый круг теста. — Дай-ка и я попробую, — он взял лопатку. — Отойди. Ты разбрызгиваешь тесто так, будто пытаешься испортить стены намеренно. Он решительно отодвинул её и одним точным, хирургическим движением перевернул блин. Тот приземлился идеально в центр сковороды. — Ого... — Лив захлопала в ладоши. — Капитан Аккерман, вы — мастер панкейков! Леви бросил на неё быстрый взгляд. Уголок его рта едва заметно дернулся. — Это простая механика, Свенсен. Если ты можешь разрубить шею титана на лету, то кусок жареного теста не должен представлять проблемы. Когда стопка золотистых блинов возвысилась на тарелке, Лив достала заначенную баночку меда. — Ну что, пробуем? Они сели за стол. В утреннем свете, заливавшем кухню, всё казалось удивительно простым. Леви осторожно отрезал кусочек блина, прожевал его, на мгновение задумался и... кивнул. — Слишком сладко, — констатировал он. — И консистенция подозрительно мягкая. Но... съедобно. По крайней мере, это лучше, чем те сухари, которые мы ели в Разведкорпусе. Лив сияла. Она знала, что «съедобно» из уст Леви — это высшая оценка, эквивалентная звезде Мишлен. — Знаешь, Лив, — вдруг сказал он, отставляя пустую тарелку. — Я тут подумал о твоей теории круглой Земли. Если она действительно вертится, то, возможно, именно поэтому ты здесь и оказалась. Тебя просто «занесло» на повороте. Лив поперхнулась чаем. Она подняла на него глаза, полные изумления. Леви... пошутил? Сам? Без подсказки? — Леви... это была шутка? Настоящая, качественная шутка? Леви сохранял абсолютно каменное лицо, но в его серых глазах плясали искры. — Нет. Это теория. Но если тебе от этого легче — можешь считать, что я начинаю заражаться твоим безумием. Пыль, видимо, проникает в мозг. — Ну всё, — Лив вскочила и обняла его со спины, уткнувшись носом в его затылок. — Теперь я точно никуда не уйду. Я должна дожить до момента, когда ты начнешь шутить про чайные пакетики. Леви замер, но не отстранился. — Не наглей, Свенсен. Брысь мыть сковородку. Гравитация гравитацией, а грязная посуда сама себя не почистит. Лив смеялась, отмывая посуду, а Леви, глядя на её спину, подумал, что если Земля и вертится, то теперь он точно знает, вокруг кого.