Том 1. Глава 2. Некуда ехать.

Жители Советского Союза оторвали вчерашнюю страницу на бумажных календарях. Наступило воскресенье 22 июня 1941 года. Никто ещё не догадывался о боях на границе. Ни в Москве, ни в Ленинграде, ни в Крыму не было ни слуха о войне. Известнейшая детская здравница «Артек» в воскресенье, в этот день, ждала гостей из Гурзуфского военного санатория. Но солдаты всё не приезжали, что казалось детям странным. Гастроном №1 в Москве выкладывал на прилавки мясо, рыбу, алкоголь, а в парк «Сокольники», на праздник, привезли тысячи школьников. Ленинград полнился песнями Ежи Петербургского, приехавшего на гастроли в Сад трудящихся имени Горького. Тётя Лена и Аделя спускали по пыльному подъезду, по лестнице, такой же пыльный ковёр. Всю дорогу по лестничной клетке молодая девушка беснепрерывно чихала. В конце концов, выйдя во двор и повесив это пыльное чудо на деревянную перекладину, специально для этого прибитую, почетное право выбить его было отдано той, «у кого сил побольше, чем у матери многодетной семьи». — Дорогая моя, ну бей сильнее. Он же всё равно боли не чувствует, — приговаривала женщина, уперев руки в боки. А Аделя била со всей дури. И спустя двадцать минут этих попыток сделать все правильно, Елена не выдержала и сама в пять четких ударов выполнила всю ту работу, с которой так долго возилась Петросян. Они вновь потащили ковер в квартиру, только никто в этот раз обошлось без чихания. Дома кипел чайник, а на кухне кто-то возился в ящике с инструментами. — Ваня, Коля, хватит в отцовских инструментах рыться! Петя придёт, починит ваш приемник. Младшие до сих пор возились с радио, желая как можно скорее его починить. Спешку свою они объяснить не могли. Надо, и всё тут. Но Ваня не послушался матери. Не успела она зайти в на кухню, как что-то щёлкнуло, звякнуло, и на весь дом раздалась «Колыбельная» Чайковского, чистое звучание которой глушил плохой динамик. — Что я говорил? Я и сам всё могу! Никакой Петя мне не нужен. Я сам радио починил! И пока тётя Лена отвлекалась на сыновей, Адель спряталась в гостиную, боясь, что вспомнят ещё и про ковёр в другой спальне. А радио продолжало дребезжать нотами классической музыки, режа слух. — Ваня, ты, конечно, мой сын, но если эта шарманка не заглохнет, я выброшу её в окно! Через полчаса вернулись Петя с отцом, внося в дом продукты. И не успел старшенький старший сын семейства поставить всё на пол, как Аделия вытащила его из квартиры. В итоге Гуменник остался стоять в подъезде с авоськой, в которой лежала бутылка кефира. И по её взгляду было видно, что именно от собеседника требовали. Авоську с кефиром повесили на внутренней стороне входной двери. И снова двор. Снова жаркое солнце, палящее сквозь листья яблонь и берёз. Снова детский смех. Как вдруг ноги Адели окатило холодной водой из шланга. Она и вскрикнуть не успела, как дети, виновные в подобном, кинули дежурное: «Извините, тёть!» — С каких пор я тётя?! — Спросила Петросян, но вопрос этот был задан в никуда. Дети уже убежали в другую сторону двора. — Дети возраста не различают. Для них любой, кто старше хоть на пять лет, взрослые. Они сели на лавку, вслушиваясь. Где-то вдали играло уличное радио. Снова Классическая музыка, опять Чайковский, который сегодня следовал за Адель по пятам. Был полдень, и солнце палило всё сильнее, не планируя понижать градус. Но долго сидеть на лавочке Аделия не могла. Сначала она покачала ногами, потом откинулась на спинку лавочки, а через пять минут скатилась, будто с горки, и явно не специально. — Ай! — Петросян больно ударилась спиной, даже согнувшись. Петя принялся расспрашивать, где и как болит. Но забота эта была ни к чему. — Всё хорошо, Петь. Цела я, и не так падала. — Не делай так больше. Вдруг всё плохо кончится? — Не переживай, я цела. Часы, висевшие со стороны широкой улицы, пробили 12:15. Классическая Музыка пропала. Дети во дворе стихли, разговоры взрослых умолкли.

«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление…»

— голос, который в стране знали немногие, почему-то вмиг заставил замолчать и остановиться всю страну от Ленинграда до Артека.

«…сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек!»

Дальше комиссара Молотова слушали немногие, лишь те, кто до конца не верил в происходящее. Какая-то женщина, только вошедшая во двор, с грохотом выронила бидон, дети потупили глаза в землю. Аделия приложила правую руку ко рту, нервно оглядываясь. Петя был спокоен, хотя в душе он вряд ли осознавал произошедшее. — Мне в Ереван надо! Мама с папой! Как мне их оставить? Я к ним поеду! Уже через час они стояли на Московском вокзале среди сотен таких же людей, охвеченных тревогой. Кассиры не смогли унять народ, который только и мог, что шуметь, галдеть и толкаться. Вышел даже начальник станции, пытаясь докричаться до людей. Гулом отдавался этот шум. Голуби беспокойно бились под крышей, стены охлаждали воздух и отражали любой звук. А все вокруг наперебой кричали: — Билеты на Петрозаводск остались? — Товарищи, поезда до Москвы ходят? — А на Астрахань? На Астрахань есть? Петя и Аделя стояли в очереди целых два часа, пока не дошла очередь до них. От кассирши с приятным лицом они узнали, что все ближайшие билеты на Москву распроданы. Был вариант отправиться из Ленинграда в Вильнюс, оттуда в столицу, а оттуда в Ереван. Но был шанс застрять в Литве надолго, ведь там люди тоже могли поддаться панике. Прямых поездов на Ереван и подавно не было. Женщина посоветовала прийти 13 июля, когда только назначат новые рейсы. Они приняли решение так и поступить. Домой они вернулись поздно. Из больницы вернулся Петин отец, срочно вызванный туда ещё в час дня. Они с тётей Леной что-то тихо обсуждали на кухне. — Отцу отдали приказ на работе. Он едет в какой-то госпиталь под Тулой, — Тихо сказал Коля, смотря на выбитый утром ковёр. И в этот момент из кухни вышли родители. Елена Валерьевна, сложив руки перед собой, осторожно сказала: — Ваня, Коля, собирайтесь, двадцать четвёртого, во вторник, мы уезжаем в Астрахань. Как потом все узнали из маминого рассказа, что больница предоставила для семьи целых три эвакуационных билета, по которым до юга могли доехать только Елена Валерьевна, Ваня и Коля. Петю же посчитали слишком взрослым, и вообще посоветовали идти в военкомат. Только вот уже шесть раз комиссия заключала: «негоден». И каждый раз разное: то плоскостопие (которого никогда не было), то желудок, то ещё какая-то неведомая зараза. — А я, что же, остаюсь? — Спросил старший, присев на стул. — А ты останешься за квартирой следить. Не думаю, что война эта надолго. Наша армия сильна. Любые невзгоды преодолеет. Мать фальшиво улыбнулась. Уголок рта дернулся слишком сильно, выдавая волнение. Ужинать сели в тишине. Лишь тиканье часов напоминало о том, что жизнь в этой богом забытой квартире не остановилась. И снова Петя и Аделя оказались на чердаке, сидя на старой простыне. Они не разговаривали. Просто молчали, слушая через маленькое окошко всё, что происходило на улице. И вдруг над крышей раздался гул самолёта. Взвизгнув, Аделия упала на пол, вдавив шею в тело и зажмурив глаза. — Самолёты… — Так это наши, чего бояться? Он подсел ближе, не касаясь напуганной подруги. — Что мы делать будем? Неужели, всё закончилось? — Спросила Петросян, наконец встав. — Ничего не кончилось. Всё только начинается. Они взялись за руки и долго ещё сидели так, слушая, как над Ленинградом летают самолёты. В один момент Петя заметил в полумраке ночи аэростат. Хотел, чтобы Аделя тоже посмотрела на этого «бегемота на облачке». Но обнаружил её мирно спящей, свёрнутой калачиком и крепко сжимающей его руку. Подобное поведение, присущее скорее котёнку, но не человеческой девушке чем человеку, заставило Петю слегка улыбнуться. Будить её он не хотел. Осторожно взяв Аделию на руки, он спустился в подъезд, зашёл в квартиру и уложил подругу в свою кровать, а сам лёг на полу, постелив колючее одеяло, укрывшись сам не помня чем чем попало. Утром 23 июня начались активные сборы. Но Адель, почему-то, к ним не приобщали. Её вечно посылали то в магазин, то заставляли заниматься прочей мелочью. Будто бы от неё семья пыталась что-то скрыть. И ладно, может, семейные дела. Она ведь не часть семьи. Но когда в дом пришла Лиза Туктамышева, Аделии показалось это слишком обидным. Но даже такое она попыталась оправдать. Есть же причины для такого поведения. Сначала она стояла в подъезде, как и было велено. Но любая струнка терпения рано или поздно со звоном лопнет. Вот и Аделия в конце концов толкнула входную дверь, войдя. В коридоре она была готова увидеть всё, что разум обычного человека не нарисует в пределах разумного, конечно. Прямо напротив двери стоял Коля. В его руках огромный лик Богоматери, отделанный настоящим серебром. На шум вышла сперва Лиза. За ней Петя, а потом и вся семья. И все они смотрели на Аделю, одетую в уже знакомое красное платье с белым пояском. Девушка не могла выдавить и слова. Всё, что угодно, она ожидала тут увидеть. Но не икону. Не этот пережиток царизма. — Это что такое? — тихо спросила она, еле находя силы, чтобы не раскричаться от ужаса. — Постарайся понять! — Петя протолкнулся через толпу к ней. — Что именно? За хранение иконы могут и в ГУЛАГ отправить! — Адель. — Что «Адель»? — Нам надо поговорить. Пожалуйста, нам нужно отойти. Тяжело вздыхая, Аделя вышла с ним во двор, который был совершенно пуст. — Ну и как ты собираешься оправдать государственную измену? — Я не хочу оправдываться. Оправдываются виноватые. А я хочу тебе кое-что рассказать… До революции мой отец был священником где-то в Крыму, служил в часовне, принадлежавшей дворянской семье. Потом случилась революция, и они бежали сначала в Тобольск, потом в Свердловск, видимо, за царской семьёй. Оставаться было нельзя. Красные не жалели никого из дворян и их слуг. Из часовни мы успели вынести лишь икону Богоматери и Николая-Чудотворца. Мою мать и маленького меня вместе с той семьёй мотало по всей стране, а отец пытался найти место, где можно было бы остаться навсегда. Потом его насильно отправили воевать за Красных. Оружие брать в руки он отказывался. Тогда его отправили в военно-полевую хирургию, где он быстро обосновался. По воле случая он стал героем. Но не ищи эту медаль, отец выкинул её в тот день, как получил. Его комиссовали, когда мне было два года. Родители воссоединились, и мы перебрались в Ленинград, первое время жили у бабы Зои. Отец устроился в больницу. И когда родился Ваня, нам выдали эту квартиру. Менялось многое, но эти две иконы были с нами всегда. Без веры мы все пропали бы ещё тогда. Для тебя это может быть необычно, во многом непонятно. И я не осуждаю тебя. Я лишь хочу, чтобы ты поняла, что мы не такие ужасные, какими верующих рисует власть. Иногда вера — то единственное, что остаётся у человека в трудные минуты. Аделия застыла. С детства её воспитывали, как правильную советскую девочку, у которой нет и не будет отклонений от социальных норм. Таких детей в стране было много, а она — одна из сотен. У Петросян путь был один: секция фигурного катания с лучшим тренером, комсомол, аттестат с одними пятерками, роль спортсменки и, в самом конце, роль матери. Другого и быть не могло. С детства её растили с определёнными взглядами, удобными для общества. Её научили петь гимн, научили любить алое знамя, научили бояться и ненавидеть то, что хоть слегка отличается от её взглядов. Но, может, это не её взгляды. Это чьё-то мнение, навязанное специально, чтобы она была удобной. Кажется, Аделия стала понимать это лишь сейчас, смотря в глаза человека, который не был не тем, кем его видело общество. Для соседей, учителей и одногруппников Петр был талантливым парнем, будущим инженером, которым будет гордиться вся страна. И только это. А сама она теперь видела явно больше. Он открылся ей совершенно другим человеком. Человеком со сложной судьбой и сложной жизнью, когда приходится разрываться между тем, что нужно, и тем, что хочется. И, как же странно, такой Петя нравился ей явно больше. Впервые в жизни Адель по-настоящему отбросила все предрассудки и посмотрела на вещи через призму своего реального отношения к происходящему… — Я это все не одобряю, — Заключила Аделия. — Понимаю, — Потер лоб Петя, и тяжело взохнув, добавил, — я только прошу не докладывать. Ладно я, но Коля с Ваней совсем еще дети. — Ты меня за кого принимаешь? — обиженно вздернула нос Адель. — За товарища, за подругу, за близкого человека. — Тогда и не смей даже думать, что я способна на такое предательство. Но почему ты не рассказал мне раньше? — Я знал, что твоя реакция будет слишком бурной. — А что на счет реакции Лизы? Или она уже обо всем знает? — Её родители тоже были верующими. Она — единственная, кто нас всех понимает. Ребята просидели на лавке до заката. Своеобразная тишина улиц приятно успокаивала нервы. Ветер тепло обдувал округлое очерченное лицо девушки в алом платье и лишь слегка колыхал волосы парня в белой рубашке. Аделия улыбалась, но улыбка эта была до удивительного странной, какой Петя её не видел никогда. Нечто грустное играло у неё на губах, пока глаза выражали величайшее спокойствие. И это всё, когда началась война… Все люди скрывают свое настоящее «я». Кому-то хватает сил показать его, а кому-то нужна большая сила, чтобы хотя бы признать это самое «я». На следующее утро, когда солнце только-только показалось из-за горизонта, семья Гуменников прощалась на вокзале. Елена Валерьевна говорила много и часто не по делу. Но за минуту до посадки на поезд с младшими сыновьями, она посмотрела на Аделю, завернутую в чёрный бабушкин платок, и сказала: — До отъезда своего живи в нашей квартире. Всем так спокойнее будет… Поезд зашипел и медленным ходом пополз по рельсам, словно большая гусеница. Петя, Аделя и такие же провожающие глядели ей вслед, размахивая руками. Она подошла ближе, заметив, что Петя дрожит то ли от холода, то ли от растерянности. Ей ничего не оставалось, кроме как взять его за руку и неуверенно её сжать. — Ты ведь не против, если я буду жить у тебя в квартире? — Совершенно не против. Наоборот, буду рад тебе. — Но жить я буду в гостиной. Там тепло и диван есть. — Воля твоя. Не разжимая тёплых рук, они вышли с вокзала прочь. Они не отправились перевозить вещи. Путь молодых людей лежал в сторону телефонной станции. Там Адель заказала звонок в Ереван. Она знала, что родители её в этот день были дома, поэтому делала это с большой уверенностью в успех. Она вертела проводок меж тонкими пальцами, кусая нижнюю губу. Трубку подняла женщина, с ходу узнавшая звонившего. — Адель! Доченька, ты это? — Да, мамуль, это я. Прости, что раньше не позвонила. — Ты где сейчас? В Москве? В Ленинград уехала? Где ты, милая? — В Ленинграде, с Петей. — Вот и хорошо. Оставайся там. Там боев не будет. Да и немцам он зачем нужен будет? Какой им толк от пары статуй? Вот-вот. Оставайся там с тем, кого знаешь. Вместе бояться веселее, верно? — Верно. — Ну вот и бойтесь вместе. Всё, целую, родная. Мама повесила трубку.