Том 1. Глава 3. Я боюсь.

      Ленинградцы панически скупали билеты.       Адель с каждым новым днем все больше сомневалась, стоило ли слушать маму и оставаться. Раздражало ее и поведение Пети: он же взрослее и мудрее ее, они могли уехать с семьёй Гуменников еще две недели назад, перекупить два билета, тогда это было ещё возможно. Он упёрся, а она сглупила и не настояла на своем. В конце концов сильнее всего во всем происходящем Адель винила себя. А сейчас стоило ей узнать о рейсе, так все билеты мгновенно кончались.       На подступе к городу уже шли бои. Как стало известно, что Псков уже пал…              Ещё через неделю Адель бросила попытки уехать. С Петей они жили вполне спокойно и тихо.              Петя, понявший, что теперь на нём лежала большая ответственность за свою жизнь и жизнь подруги стал механиком; теперь он чинил машины и станки, которые стали чаще ломаться.       Аделии решить вопрос с работой было труднее. В пятнадцать лет она окончила школу, а потом за два года отучилась в Москве на учителя физкультуры. С первого года Аделия помогала своему тренеру работать «за спасибо». Стажа, естественно, не было. Такой учитель ни одной школе не нужен. Но, в конце-концов, её взяли. Но не в школу. А в детский сад. Зарплата мизерная, но даже это было лучше, чем ничего. В такое тревожное время лучше было заниматься хоть чем-то, чтобы не впасть в кромешное отчаяние.              Раз в три дня к ним в гости приходила Лиза. И не с пустыми руками. Сначала она носила им обычный кефир, но, когда на завод перестало поступать сырьё из колхозов, появился соевый заменитель. Такая разработка, ещё не отправленная на производство, была встречена довольно бурно.              — Какая же гадость! — Адель не смогла сделать и глотка, выплюнув всё до последней капли в стакан.       — Молока не хватает. Дальше будет только хуже. Приказ был разработать продукты на растительной основе для детей. Но раз взрослые не пьют, то и дети не сунутся. Петя, пробуй.              Петей такой кефир был встречен более спокойно.              — Дети такое пить точно не будут. Больно горький. Сахара в это добавлять побольше надо, — он отставил стакан на стол.              — Сахара остаётся мало. Его даже в столовой не остаётся.       — Варенье, например, — неожиданно предложила Аделия, через силу выпив пол-стакана кефира.              Лиза над предложением Пети и Адели задумалась. В следующий раз она пришла с новым экземпляром на пробу.              — Ну другое дело, — заключила Адель, сделав глоток и ни разу не поморщившись, — Подожди, это что… шоколад?              — Рис, сахар и шоколад, — подтвердила Лиза, — Нам удалось скооперироваться с фабрикой «Ландрин». Закупаем шоколад практически по себестоимости. Честно, это чудо какое-то. Не думала, что все будут помогать друг другу в таких-то обстоятельствах.              — Все люди объединяются, когда речь заходит о спасении детей, –заключил Петя.              — Кстати, — поинтересовалась Лиза у Адель, — как у тебя дела на работе?              — Нормально… наверное. Не знаю. В пятницу должны вывезти ещё две машины с детьми. Я когда это вижу, у меня сердце разрывается. Дети плачут, родители плачут, — у Адель и самой слезы на глазах навернулись, — будто я делаю что-то неправильное.              — Ты делаешь все правильно, — поддержал подругу Петя, — им не выжить, когда все пути в город окончательно перекроют. Уж лучше так, чем смотреть на детские трупы. Фашисты никого жалеть не будут.       — Адель, — обратилась мы с тобой знакомы давно, но я о тебе знаю так мало, — расскажи о себе хоть что-нибудь.              Петросян, допив кефир, убрала волосы с лица и стала думать, с чего бы начать и как это рассказывать.              — Ну, я родилась в Ереване. Мама — русская, отец — армянин.       — При этом живешь в Москве?              — Сначала все вместе жили в Ереване. Родители с детства учили меня на коньках кататься. У меня стало неплохо получаться. Наш тренер сказал, что нам надо пробоваться в Москву. Там меня большему обучат. Когда мне было двенадцать, мы с мамой поехали в Москву на просмотр. Только просмотра по сути не было. На уличном катке, тренировались фигуристы. Я была маленькой, пыталась повторять. Наповторялась и влетела во всю эту группу. Думала, что всё, конец, придётся убегать как можно скорее. Но нет. Меня кто-то из сугроба за руку достал и от снега отряхнул. Я смотрю — передо мной, склонившись, стоит тётка лет сорока и отряхивает мою шубку с таким взглядом, будто одновременно переживает за меня и готова прибить. Я бросилась извиняться, мол: «Тётенька, простите-извините, я случайно, больше моей ноги тут не будет!». А она меня осмотрела, заметила коньки, и спросила, что я еще умею делать. Ну я не растерялась; не я, стала ей показывать всё, что умею. А она мне: «Спину прямо держи, не сутулься». До самого вечера она меня учила. Потом мама пришла, и та женщина предложила ей отдать меня на секцию фигурного катания в «Юных пионерах». Мама согласилась, и после Нового года я пошла в школу в Москве. Иногородних девочек было много, и наши родители оплачивали нам комнаты в коммунальных квартирах.       Так я и осталась в столице, а мама через год, увидев, что я и сама справляюсь одна, обратно в Ереван вернулась. Потом окончила школу, потом отучилась на учителя физкультуры. Вот в общем-то и всё.        — Так ты у нас спортсменка. Нет, я догадывалась, но ты такая маленькая для спортсменки.       — Я может и маленькая, но шустрая и ловкая, — Аделия недовольно фыркнула, убирая грязные стаканы в раковину.              Тихо шла жизнь в квартире на улице Политической. Её жители, о сложившейся обстановке разговоры не вели. Не хотелось нагнетать и без того плачевную ситуацию. 10 июля началась битва за Ленинград.              Жители строили оборонительные укрепления по всей границе города оставшимися силами мужчин, женщин, детей, кто остался в городе. В один из дней всех инженеров Петмола отправили на подобного рода общественные работы. Пётр вернулся в квартиру поздно, Аделия уже спала, когда он пытался как можно тише пройти в комнату. Шум разбудил её, и вот она уже стояла в дверном проёме его комнаты, наблюдая, как бедняга вот-вот заснёт на ходу.       — Тебе помочь? — сонно спросила она, приглаживая свои волосы.              — Не-е-е… Я сам, — заспанный Петя тянул гласные, шатаясь.              Сквозь окна, заклеенные белыми крестами, пробивался лунный свет. Благодаря ему Аделия разглядела, что вся одежда летела на пол.              — Хоть бы постеснялся, я же тебе не жена, — она принялась собирать вещи, томно вздыхая и возмущаясь. Почему-то ей стало неловко, хотя они знали друг друга столько лет.       — Адель, ну не нужно…              –Ло-жись спа-ть! — она швырнула ему одеяло. Девушка зашторила окна — всё же, в Ленинграде было затемнение — и, поняв, что слишком уж в комнате мрачно, включила настольную лампу. — Ну вот и спокойной ночи. Завтра снова пахать, товарищ.       Она застыла у самой двери, готовясь покинуть комнату. Но слова Пети обездвижили её.       — Давай сбежим? Плевать как. Пойдём пешком. Возьмём все, что нужно. Спрячемся в лесах, -порыв страха овладел Аделией.              — Не говори ерунды. А дети? Их ты тоже бросишь? Кто их спасёт, если ты убежишь, и я все брошу?              Она замолчала. На мгновение стало стыдно.              А вот Аделя была настроена более негативно. В голове всплыло мамино «вместе бояться веселее». Она и вправду так думала. Одно её удручало — если она погибнет, мама и папа об этом не узнают. Сколько их таких девочек по всему СССР? Не узнают они, где их дочка лежит. От одной только мысли, что мама будет плакать из-за неё, сердце обливалось кровью, а дышать становилось трудно. И вот снова это чувство…              — Ты прав.       — Бог даст жить будем.       — Не говори мне про своего Бога, — разозлилась Адель, — где он сейчас, когда наша жизнь на волоске? Почему не защитит наши земли, почему дает этим уродам убивать детей и насиловать женщин?              Дверь тихо хлопнула, в квартире вновь восцарилась тишина. Но Петя слышал, как на другом конце квартиры, лёжа в скрипучей железной кровати, Адель всхлипывала, пытаясь делать это как можно тише…              В пятницу в детский сад, где работала Адель приехала только одна машина.              — Где вторая? — спросила Петросян.       — Не будет, — ответил директор детского сада, — дали распоряжение отправить второй автомобиль на фронт для доставки снаряжения и продовольствия. Там нужнее.              Среди толпы собравшихся началась потасовка. Родители, которые еще два часа назад не хотели отпускать своих детей теперь отчаянно толкались у дверей транспортного средства. Каждый хотел запихнуть своего ребенка, чтобы тот остался в безопасности.              — Пожалуйста, успокойтесь, — пришлось кричать Аделии, — мы найдём еще одну машину.              — Ага, найдёшь ты, как же, — ругнулся в ответ чей-то папаша, — ты себя видела? Пигалица. Сама себе иди помоги.              18 июля в Ленинграде ввели карточную систему для выдачи продуктов, нормы по ней постоянно сокращались. На двоих Петя и Аделя получали чуть больше килограмма хлеба в день. Остальные продукты приходилось докупать за бешеные деньги.       Поездов, уносящих людей из северной столицы, становилось всё меньше, словно сама жизнь покидала город. Артиллерия гремела у самых границ города, бомбы задевали окрайние домики. К августу становилось ясно — немцы идут на Ленинград.              Всё вокруг кричало о конце. Казалось, что мирное небо над головой никогда не вернётся, что веселые голоса детей, играющих во дворах, утихнут навсегда. Что все жители города погибнут: всех либо расстреляют, либо угонят в Германию или в концлагеря. Ощущение было такое, что жизнь всей страны кончается, и что счастливого конца не будет. Даже те, кто когда-то верил в победу товарища Сталина, отныне поумерили свой пылкий патриотический настрой. Ещё бы. Трудно говорить о победе, когда ночью ты падаешь с кровати от шума винтов самолётов, взрывов бомб где-то в заливе и далёких выстрелов.       Аделия совсем потеряла сон. С детства она была довольно впечатлительной. А мысли о смерти спокойствия не добавляли. Она засыпала на ходу. В этот раз даже заснула во время рабочей смены, во время урока рисования прямо с карандашом в руке. Не по своей воле она оказалась в таком состоянии, а по воле своей впечатлительности. Ей так не хотелось есть, как хотелось спать. День для всех оказался изматывающим, и всех сотрудников детского сада отпустили с работы пораньше. Сосед всё ещё был на работе, Адель устало зашла в квартиру и не переодевшись завалилась на диван.              Думала, приляжет на минутку, но глаза сами собой закрылись, а разум сам собой провалился в сон.              Петя вернулся как обычно в шесть. Отсутствие шума на кухне поначалу его напугало –Аделия любила наводить там порядок, даже если всё уже было чисто. Не разуваясь, он подошёл к двери в её комнату и заметил, что она была открыта. Взгляд скользнул по комнате от окна до дивана. Аделия не спала. Она сидела на полу, облокотившись на железный каркас спиной и обхватив колени руками.              — Что с тобой? — Петя спросил это тихо, без осуждения и с неприкрытым волнением.              — Я устала, сил моих больше нет…              Петя снял ботинки, прежде чем встать на ковер, и подошел к ней, сев рядом.       –От чего именно ты устала?              — От бессилия, — она пересказала ему историю, с которой столкнулась сегодня днём, — когда я ехала к тебе, у меня и в мыслях не было, что случится какая-то война. Я думала, что будет обычное лето. Что мы будем гулять, как было всегда, что сходим к заливу, как ты и обещал. И тут — хрясь! — этот ужас застал нас врасплох, — Петросян раздражённо хлопнула в ладоши, — Петя, это ужасно! А вдруг мы не выживем? — Аделия и не заметила, как глаза наполнились слезами, а язык стал заплетаться сам собой. — Не хочу умирать. Я жить хочу! Жить! Мне месяц назад девятнадцать исполнилось. Я хотела другой жизни. А не это всё!       Под руку ей попалась собственная туфля. И через секунду она ударилась о стену каблучком.              Аделия впала в отчаяние. Рыдания содрогали хрупкие плечи, вытряхивая жизнь из девичьего тела, как пыль из ковра. В ушах звенело так, что она ничего, кроме собственного голоса, не слышала. А горло быстро пересохло. Вскрики превратились в сухие вздохи.              Петя молчал и, кажется, о чем-то много думал. Поначалу он хотел обнять её, но руки сами собой безвольно зависли над Аделей. Он не знал, что делать. И это незнание будто бы свернуло лёгкие в трубочку. В конце концов он осмелился хотя бы подержать её за плечи только после того, как девушка, раскачиваясь, чуть было не упала на пол. Петя осторожно взял её, а потом обнял. Теперь уж она не брыкалась, не вскрикивала, а лишь прерывисто бормотала:              — Я не хочу, чтобы я погибла… Я не хочу, чтобы ты погиб…              А мы и не погибнем. Все будет хорошо. Надо верить. Бог поможет, всё управит.       Аделия закрыла глаза, глубоко вздыхая. Грудь всё ещё сильно щемило, но не так, как было раньше.              — Расскажи мне что-нибудь. Что угодно. А я послушаю.       Аделия даже рассмеялась, булькнув.              — Зачем?              — Я когда маленький был, вечно ревел не по делу. И отец просил меня что-нибудь ему рассказать. Я всегда успокаивался.              И тут она встала, выпрямилась во весь свой рост в полтора с лишним метра, и начала:              –Маяковский Владимир Владимирович, «Император», — но тут же чтеца прервали одним только неодобрительным взглядом.              Поразмыслив и шмыгнув носом, Аделия предложила другое:              «А счастье было так возможно, Так близко!.. Но судьба моя Уж решена. Неосторожно, Быть может, поступила я: Меня с слезами заклинаний Молила мать; для бедной Тани Все были жребии равны… Я вышла замуж. Вы должны, Я вас прошу, меня оставить; Я знаю: в вашем сердце есть И гордость, и прямая честь. Я вас люблю (к чему лукавить?), Но я другому отдана; Я буду век ему верна.»              — Это ведь из «Онегина»? — Петя никогда бы не признался, что не узнал бы произведение, если бы не «бедная Таня».              –Верно… Ох, полегчало даже. Спасибо за это. Ну, за помощь.              — Я должен был это сделать.              Аделия помогла ему подняться с пола, взяла отброшенную туфельку и долго вертела её в руке, пока светлую голову не осенила идея.       Дом казался ей слишком тихим, отчего и так пугал. Она не любила такую тишину. Люди — существа шумные. И если тихо будет там, где они обычно обитают, то эта неестественность может свести с ума. А запрета на шум в неположенные часы пока не выходило.              — У вас ведь граммофон был?              — Был. Мама его в чулан убрала. А что, хочешь достать?              — Было бы хорошо. Надо развеяться.       Повозившись в чулане, Петя достал граммофон. Аделия долго рылась в шкафах и достала все пластинки, до которых только дотягивалась. Какую поставить, выбирала она тщательно. И когда в руках оказалось танго «Брызги шампанского», она незамедлительно побежала к Пете.       — Поставь, пожалуйста!              — Подожди. Я почищу, и поставим.              Квартира сначала наполнилась приятным шумом и помехами. А потом тихо стала проявляться мелодия.              Сначала Аделия сидела тихо, смотря на то, как крутится пластинка. Однако стоило музыке разыграться, так она вскочила с пола, схватив Петю за руки. На её губах играла неловкая улыбка, но всё же ноги сами понесли их куда-то.       Парень случайно стукнулся о стул, но продолжил танцевать, но танцем назвать это было трудно. Скорее ходьбой туда-сюда по комнате, держась за руки.              — Ты хоть раз в клубе был? С девушкой или один.              — Нет, — Вопрос о девушке ввёл Петю в ступор, от которого он чуть было не наступил Аделии на ноги.              — Я тогда научу! Будешь после войны отплясывать с какой-нибудь красоткой.              Петя сжал девичьи руки, переживая, как бы ему не раздавить ноги.              — А что, ты знаешь, каково это?       — Да. А что, я тебе не писала? Весь май за мной бегал один… Но потом отстал. Ну да ладно. Танцевать я и без него умела. Давай, выпрямись, креветка.              Ударом загорелого кулачка спина парня была выпрямлена. Аделия сжала Петину руку, но с трудом дотянулась до его плеча.              — Шаг вперёд, поворот, шаг назад поворот, — это я помню. Но не танго это.              — Тебе-то дело какое? Хоть с горем пополам, но танец.              «Квадратом» они ходили ещё долго, пялясь на ноги друг друга, чтобы не придавить. Пете труднее было, ведь партнёрша казалась слишком маленькой и быстрой. А ей не привыкать. На выпускном вечере учителя поставили её в пару с таким же долговязым парнем, который тогда отдавил ей все ноги. Сейчас же Аделия учла пройденный опыт и передвигалась активнее. В таком разном темпе они продолжали танцевать. Музыка резко оборвалась, и Петя, сбившись с недавно пойманного ритма, запутался в ногах, упав на стоявший сзади диван. Адели удалось удержаться и вовремя отпустить его. Зал в тот же миг наполнился Петиным смехом.              — Чего смеёшься? Не больно хоть упал? — с улыбкой спросила она.              — Нет. И не так я падал. Смешно мне, что я такая шпала неповоротливая.              — Да какая ты шпала? Нормальный ты, — Аделия села на диван рядом с ним, — Это я коротышка. Среди всех, кого только знаю, я самая низкая. И это я ещё выросла! –неожиданно сама для себя подметила она.              Петя выпрямился, наконец кончив смеяться.              — Ты не коротышка. Ты компактная. Я могу перекинуть тебя через плечо и тащить, как мешок с картошкой.              — Это кто тут мешок с картошкой? Я — красивая и самодостаточная девушка, а не тряпьё для овощей.              — Ты красивая, не спорю.              — Вот уж спасибо, — Аделия манерно поправила волосы, слегка наклонив голову в его сторону, — ты тоже красивый.       — Хочешь, на чердак снова залезем?              — Хочу!              Черные глаза девушки неожиданно просияли, внезапно вспыхнули озорным огоньком. Этого Петя и добивался. Теперь он точно знал, как развеселить свою «царевну-зануду» — отвести её на чердак, чтобы вместе любоваться через стёртое стекло окошка улицей. Но в глубине души Петя понимал: дело было не в крыше, не в призрачном мире чердака, а в нем самом.              В Ленинград Адель приехала ради Пети, с ним она хотела проводить время, его общества жаждала. Бесспорно, он ей нравился. Но лишь как друг, верный товарищ. Ничего большего между ними и быть не могло, и это понимание лежало тяжким грузом на её сердце.              — Думаю мы сможем выделить вам еще одну машину, — вдруг вернулся к началу разговора Петя. Какой он всё-таки удивительный человек. Адель сто раз свое внимание переключила во время их разговора, а он всё о своём думал.              — Каким образом?              — Есть у нас там одна развалина, свезли когда-то давно для разбора на части, мало ли что для оборудования понадобится. Так по сути и не пригодилось. Если ночью собирать, то можно и починить будет.              — Петь, если поймают, то расстреляют. Это же воровство.       — Меня и завтра может уже не станет. Под обстрел попаду — и пиши пропало. А тут хоть хорошее дело сделаю.              — Спасибо, — всхлипнула Адель, — спасибо за все!       — Пока ещё не за что, — устало вздохнул Гуменник, — надо еще детали собрать. Благо отец в свое время спас жизнь одному начальнику автомобильного завода, можно к нему за помощью попробовать обратиться.              — Вот бы все получилось. Мы же тогда сможем сотни жизней спасти…