Том 1. Глава 4. Блокаде быть.

25 июня Лизу, как главного технолога Петмола, отправили в детскую инфекционную больницу. Директор поручил ей передать на дегустацию первую партию так называемого «Твориса». Это был тот же соевый кефир, только с добавлением шоколада, сахара и риса, предназначенный для детей. – Ребята, подходите по одному, берите бутылку и отходите. – Костылева, встань в конец очереди, не мешай другим, – тётка-фельдшер отодвинула худощавую девочку вглубь коридора с большими больничными окнами. Спустя время вновь девочка вышла из тени и встала прямо перед Лизой. Тоненькая, словно высокая белая березка. Серо-голубые глаза девочки вцепились в Лизу, будто она спасательный круг. Туктамышева даже на мгновение оторопела. К девочке очевидно относились в этом месте как к гадкому утенку, и Лизе показалось это крайне несправедливым. — Кто эта девочка? — спросила Лиза полушёпотом у фельдшера. — Ах, это Лена Костылева. Её на санитарном поезде из Москвы привезли. — Но почему? Этого фельдшер знать не могла. Горделиво вздёрнув голову, тётка ушла, оставив детей в коридоре. Лиза осмелилась подойти к Лене, только когда все разошлись, и они остались наедине. — Здравствуй. Девочка вновь подняла свои большие глаза. Светлые волосы, фарфоровая кожа, худые конечности, она скорее напоминала куклу, которой здесь точно было не место. — Здравствуйте… Лиза села на ближайший подоконник, наклоняясь. — Как к тебе тут относятся? — Лизе почему-то было важно услышать ответ. — Нормально. — Ты извини, моя коллега поставила тебя в самый конец очереди. Я с ней поговорю и такого больше не повторится. — Все она правильно сделала. Сама виновата. Мне же не десять лет, чтобы я в первом ряду стояла. Лиза чуть замешкалась. При первом взгляде на Лену ей едва ли можно было дать больше. — Вот как… И сколько тебе лет? — Пятнадцать, — она вздёрнула голову с недоверием, глядя будто в самую душу, — а вам это зачем? Лиза обомлела. Ей стоило огромных усилий не показать свое изумление от Лениных слов. — Просто интересно откуда к нам приехала такая красавица. Леночка покраснела, стеснительно поджав губы. Комплимент от взрослой женщины всегда приятнее комплимента от ровесника. — Вы тоже… красивая. Я вообще тут случайно. — Расскажешь как? Костылева начала свой рассказ тихо, чуть сбиваясь от волнения. — Я из Беларуси, из Бреста. За хорошую учёбу мне дали путёвку в «Артек», в лагерь «Верхний». Когда мы прибыли в Крым… началась война. Многих детей вскоре забрали домой, а я осталась. Мы же из приграничной области…сами понимаете. Потом нас эвакуировали в Подмосковье, в санаторий «Мцыри». Там я сильно заболела, и меня перевели в больницу. А потом — Ленин голос вздрогнул, — привезли сюда. Наверное… Наверное вожатые забыли… Такая суматоха всех туда-сюда возят. Лиза знала, что каждое слово девочки правда. Рассказы Аделии подтверждали, что эта ситуация с эвакуацией стала камнем преткновения для всех. Родители хотели отправить детей туда, где безопаснее, а дети хотели вернуться обратно домой к семье. — Мне бы в Брест, — Лена, видимо, подумала, что Лиза может стать соломинкой, за которую главное уцепиться, — у меня там остались мама и папа. Лиза все понимала, но сделать ничего не могла. Брест уже пал, и ее родители либо уже погибли, либо были в плену, либо бежали. И ни один из этих вариантов не давал возможности для их воссоединения. — Я не смогу помочь, — честно призналась Лиза. — А я думала вы большая шишка, вон сколько колец на пальцах, — нахмурила нос Лена, — а с такой простой просьбой даже не можете помочь. — Лена, я… — До свидания, Елизавета Сергеевна. Той ночью Лизе не спалось. Лена Костылева не выходила из ее головы. Ее в этой больнице фельдшер изведет, а даже если повезёт и выживет, то дальше ей куда податься? Всех детей не спасти. Лиза это понимала, но хоть одну то Лену она вытащить сможет? Лиза повернулась на бок и тяжело вздохнула. Нет, она рехнулась. В такое тяжёлое время непонятно, что завтра будет, а тут еще дитя на себя брать. Ещё несколько раз Лиза навещала Лену. И дело не только в рабочих обстоятельствах, ее саму тянуло вернуться в больницу. В первый раз Лиза отдала девочке парочку своих вещей, ведь ещё в больнице заметила, что Лена ходит в одном и том же. Во второй раз принесла три яблока и дала двойную порцию твориса. Девочке нужно было хорошо питаться для того, чтобы нагнать ровесников. В пятнадцать лет подростки обычно начинают оформляться, а у Лены из-за недоедания все ещё были пропорции ребенка. В третий раз Лиза отдала шарф, который весь вечер искала по дому. Лена все еще обижалась, но с каждым днем бастион ее непоколебимости ослабевал. Доброта от Лизы подкупала, особенно во времена, когда ни на кого больше рассчитывать не приходилось. На четвёртый день, когда Лиза принесла сушки, её остановила всё та же тётка-фельдшер, перегородив путь своим тучным телом: — Раз жалостливая такая, так забирай девчонку! Нашлась тут благодетельница. У меня всё отделение — сироты. Думаешь, хорошо им видеть, как ты с Костылевой цацкаешься? Либо забирай её в свою коммуналку, не знаю, где ты там живёшь, либо проваливай на все четыре стороны. Лиза заметила как пара больших серо-голубых глаз с надеждой уставилась на нее из-за угла. У Туктамышевой под ложечкой засосало. И вдруг в голове все прояснилось само собой: а ведь и правда. Она возьмет ее к себе. В больнице всяко хуже. А в квартире у неё хорошо, хоть и тесно. — Вот и заберу, — сказала Лиза, скрестив руки на груди и смерив фельдшера взглядом, — Лена собирай вещи, будешь теперь со мной жить. Лена тихонько вышла из своего укрытия. Глаза ее налились слезами, да что уж там, Лиза и сама была готова разрыдаться от того внезапного поворота событий в ее жизни. — Мы обязательно будем искать твоих родителей, когда все кончится, — сообщила Лиза, когда все вещи Лены были собраны, — пока у меня поживешь, а дальше видно будет. — Спасибо, — прошептала тихонько Лена, — а если… если они так и не найдутся? — Значит, так и будем вместе. Я уже решение приняла и тебя не брошу. Уже вечером Лиза стелила в гостиной для гостьи постель на раскладушке, пока Лена, одетая лишь в лёгкую маечку, стояла как неприкаянная посреди комнаты. Заправлять кровать старшая, откровенно говоря, умела плохо, постельное белье так и норовило скомкаться. — А она меня ночью не сожрёт? — Спросила Лена, слушая, как раскладушка скрипит, точно вот-вот схлопнется словно капкан, — я не то, чтобы жалуюсь… — Нет, конечно же нет. Скорее я её прихлопну, чем она тебя. Ты умылась? — Умылась. — Хорошо, ложись давай. Кажется, я её победила. Лена юркнула под одеяло, поджав колени к груди. — Спасибо, Елизавета Сергеевна… — Ну какая еще Елизавета Сергеевна… зови меня просто Лизой. Я не хочу чувствовать себя слишком старой. Они обе улыбнулись. — Спокойной ночи, Лиза. Вдыхая запах свежего белья, Лена заснула. Долго ещё Лиза не тревожила Петю и Аделю новостями о новом человеке в своей жизни. Думала, что они поймут её неправильно. Поэтому около недели она скрывала девочку. А когда силы на молчание кончились, она выпалила Пете всё как есть, мол, так и так, я теперь не одна, у меня есть ребёнок, но не мой, а приёмный. Рассказала, что девочка из Бреста, но возвращаться туда опасно, а родных в Ленинграде нет. Петя отнесся к новостям спокойно. Молча выслушал, покивал и вопросов не задавал. Видя такую реакцию Лиза успокоилась. Больше месяца Лена боялась знакомиться с кем-то из окружения своей новой покровительницы. Но в конце августа оперилась и согласилась к кому-то сходить. Тем же вечером они стояли у двери квартиры Гуменников. — Ты сироту из приюта взяла? — Спросила Аделия, разливая чай, заваренный из листьев смородины, пока эта самая сирота сидела в метре от неё, сжимаясь так, будто её вот-вот бить начнут. Она уже слышала о ней, но всей истории не знала. В отличие от спокойного Пети эта новость Аделию взбудоражила. Ребёнок- это ответственность, а какую ответственность можно нести за кого-то другого, когда сам не знаешь будешь ли жив завтра. К тому же все случилось так спонтанно, что Петросян сочла это событие, мягко говоря, поспешным и необдуманным. — Адель, — вклинился в разговор Петя. Слова подруги и правда звучали несколько грубо. — Я не сирота, — выпалила Лена первые слова за встречу. — Вот как, — обратилась Адель к Лене, — ну расскажи нам о себе хоть что-нибудь. Нам тоже с Петей интересно, что это за новый человек у нас появился. — Дай ей время, — Лиза отмахнулась, протянув подростку сухарь с сахаром. Лена, сощурившись, взяла его, засунув в рот, чтобы рассосать сахар. — Скажи хоть как тебя зовут? — Спросил Петя, подсовывая ребёнку шоколадную конфету в блестящей обёртке. Петя явно знал, как ладить с детьми лучше Адель. Все таки опыт в виде двух младших братьев давал ему фору. Девочка прожевала сухарь и как обычно тихо начала: — Лена, Лена Костылева. Девочка посмотрела на своего опекуна, рывком спрятав конфету со стола в карман брюк. Привычка прятать все про запас прочно засела в Лениной голове с детства. — Конфета растает, — посоветовала Адель, — съешь лучше сейчас. И девочка, не отрывая взгляда от Лизы, сунула не до конца развернутую конфету в рот, поперхнувшись фольгой. Обёртка кольнула язык, и рефлекторно Лена её выплюнула, расстроившись: зря продукты перевела. Петя это заметил, и дал ей еще одну конфету. Пока еще есть, ему не жалко. Пусть хоть все забирает. Когда Петя вышел в гостиную, Лена решилась задать вопрос, все время крутившийся в ее голове: — Лиза, а они женаты? Аделия вздрогнула, выронив чайную ложку на пол. — Нет, — сказала Туктамышева с улыбкой, положив руку на плечо подопечной, — они просто живут друг с другом. — Но это неправильно, — пионерка заинтересованно вздернула голову. — Это не то, что ты можешь подумать. — Когда подростка, у которого уже есть семья удочеряет другой человек — это тоже неправильно, — Аделия неожиданно вклинилась в диалог, — но сейчас война, и нам остается жить не так, как правильно, а как приходится, чтобы выжить. Когда война закончится, поеду назад в Москву, а потом в Ереван. Лиза напряглась, но, увидев заинтересованное лицо Лены, отступила. Девочке и правда стоит привыкнуть, что обстоятельства несколько изменились. — Тебя тоже на санитарном поезде привезли? — Спросила Лена, наивно полагая, что Аделия попала в Ленинград также, как и она. — Нет. Я приехала в гости. Хотела до конца июля, а остаюсь на неопределенный срок, — Аделия горько усмехнулась, пытаясь не думать о худших сценариях. Но не успела она и начать думать об ужасном, Петя коснулся её плеча. Аделия вздрогнула, тихо ойкнув. — Дель, тебя трясёт. Всё хорошо? — Да, всё нормально. — Ого! — Лиза резко обернулась на стуле. — Чего за нежности? Или я чего-то не знаю? Настроение новоиспеченной мамы резко сменилось со безразличного заинтересованное. Что же успело случиться за месяц между её товарищами, что словарный запас Пети пополнился новым обращением? Вообще Лиза была заинтересована в обустройстве личной жизни друга больше, чем его родители или он сам. Когда они были моложе, в один из дней она поняла, что боится потенциальной влюблённности Пети в неё. Она с ним дружить хочет, а не семью строить. И началось. Она знакомила его по своими подружками, вечно предлагала обратить внимание на его «красивеньких однокурсниц» и прибегала к разным уловкам, чтобы на неё Петя не засматривался. Тем более Лиза считала, что для него слишком взрослая. Он же в еще песке ковырялся, когда она уже на танцы ходила. А тут — какой подарок судьбы — появились сдвиги в Петиных отношениях с Аделей. Она и раньше нравилась Лизе. Красивая и воспитанная девочка из приличной семьи. И пусть коммунистка до мозга костей — перевоспитают. Ну или просто научатся жить, держа мнение при себе. Все так живут. Аделия повернулась к Лизе. Ее глаза теперь напоминали две большие черные пуговицы. Чуть помолчав, её будто прорвало. — Ничего тут нет и не было! Лиза, не смотри на нас так! — Хочу и смотрю. И тебе советую на Петю посмотреть. Смотри какой жених: и умный, и самостоятельный, и красивый. — Красивый, некрасивый, какая теперь разница. Да и разве время сейчас думать о любви… — Значит все-таки признаешь, что красивый. Теперь не отнекивайся. Да и дети у вас такие славные получатся. — Лиза! — Крик Аделии со звоном отлетел от стен, создав ощущение эха. — Какие дети?! Ты в своём уме? Мы просто друзья! Какие дети? Нам на головы бомбы падать начнут со дня на день! А ты такой бред несёшь! Кинув смятый лист календаря в мусорку, девушка ушла, топча пол нарочито громко, показывая все свое недовольство. А вскоре где-то в соседней комнате слишком сильно скрипнула половица. Аделия зашла в гостиную, сев на диван. Она тяжело дышала, пытаясь утихомирить бурю в душе. Девушка подняла глаза. А напротив неё, стоя на полке, прямо ей в душу глядел слегка почерневший лик Богоматери. Петя недавно предложил перенести её в гостиную, чтобы подруге не было так беспокойно. Аделия сначала хотела возразить, мол не одобряет такое. Но в глазах товарища она не увидела ничего, кроме искренней заботы. Петя хотел помочь хоть чем-то. Скрепя сердце, она приняла предложение. Так Дева Мария висела уже больше недели. — Чего смотришь? Специально душу ковыряешь? Я же права. Какие мне дети? Но лик не мог ей ответить. Аделия помолчала и спокойно выдохнула, чувствуя, как в груди стало легче. — Ну вот зачем она такое говорит? Чего добивается? Что мы поженимся? Хах! Петя мой друг. Товарищ. А как ещё? Хотела бы я замуж, давно бы вышла. И он если захотел, то женился бы. Так ведь? — Она вновь посмотрела на икону, но та вновь ответила ей молчанием. — Ты мне не ответишь? Хотя кого я обманываю? Тебя всё равно нет… Вот как люди могут верить в силу нарисованной женщины с младенцем? Бог не может помогать всем и всегда. Людей же много. Как им всем помочь? Да и за две тысячи лет он явно устал всё это делать. Я бы устала. Аделия посмотрела на икону пристально, будто вглядываясь в её глаза. Но почерневший от времени лик даже не сдвинулся с места. Да и куда ей двигаться? Нарисованы были лишь лицо, кисти рук да голова младенца. Остальное было отдельно серебром. Она на минуту представила, что если бы так заковали человека, оставив на свету лишь лицо и конечности. — Так значит, ты с ним с детства? Странная, конечно, история с тобой и этим Николаем-Чудотворцем. Если они строят из себя порядочных партийцев, значит, к ним в гости ходили такие же. И как только вас не заметили? И зачем же прислали меня сюда, в Петербург в такое смутное время? Чем я Пете смогу помочь? Я вон какая хрупкая, мне любой немец шею сломает даже не напрягаясь. Икона молчала. Аделия тоже сникла. Ее первый разговор с Богом получился странным. Впрочем Аделия вообще понятия не имела каким он должен быть. — Дель, всё хорошо? — Из размышлений девушку выдернул Петя, неожиданно зашедший в комнату. — Лиза извиниться хотела. — Так пусть сама приходит и извиняется. И со мной не всё в порядке. Что у неё за сдвиг появился? Раньше не было такого. — Уж поверь, было. Только тебе она этого не показывала. Она будто бы одержима мыслью меня женить на ком-то. Аделия фыркнула, повернувшись к Пете. — Хотел бы, давно женился бы. Чего лезть? — Не знаю. Но ты на это всё внимание не обращай. Я вот уже не обращаю, и ты скоро привыкнешь. — Да не хочу я привыкать. Я сама решу, за кого мне выходить замуж, а за кого нет. — Ладно, — устало вздохнул Петя. С двумя упрямыми женщинами жить вдвойне тяжелее, — я с ней поговорю на эту тему, но и ты прими ее решение относительно Лены. — Хорошо, — вздохнула Адель, — в конце концов, это не мое дело. Девушка встала, поправила волосы, собранные в неряшливый пучок, и пошла в сторону кухни. Там до сих пор сидели Лиза и Лена. Младшая что-то живо, но тихо и бегло рассказывала попечительнице. Обе так были заинтересованы разговором, что не заметили возвращения Аделии. Лена говорила о горах, море и автобусах. И когда этот рассказ кончился, только тогда Петросян позволила себе кашлянуть, чтобы привлечь внимание. — Ах, вот ты где? Успокоилась? — Да… — Прости меня, дуру, за такое. Не думала, что это тебя обидит. У тебя что, есть кто-то? — Не в этом дело. Было бы так, я бы вряд ли приехала к вам. Да и не стала бы утаивать от Пети такие новости. Просто неприятно, когда о таком шутят. — Вот что. Ну прости ещё раз. — Да и вы меня простите. Лена, знай, что ты теперь часть нашей семьи. Можешь всегда обратиться ко мне или Пете за помощью, а мы сделаем все, что будет в наших силах. Больше этот случай они не вспоминали. Лиза поумерила свои попытки стать для них свахой, Адель приняла материнство Лизы. На противостояния и ссоры в принципе не осталось времени. Уже 3 сентября Лизе удалось пристроить Лену на учёбу в школу. Несколько колец, доставшихся в наследство правда пришлось продать.Когда девочка жила в Бресте, то планировала закончить десять классов. К этому желанию новая попечительница прислушалась. Всего-то два годика осталось подождать, и Лена пойдёт учиться в университет. Не такой большой срок. Сама же девочка не отпускала надежду связаться с кем-то из родни. Ещё в августе Лена написала матери. Она жила в деревне недалеко от Бреста. Но ответа не было. А отец точно бы не ответил. Чуть позже Лена рассказала, что родилась она в Воронеже, в семье военного. Это и определило её жизнь — вечные переезды из одного конца страны в другой. Отец Геннадий был мягок с ней, много позволял и не требовал от ребенка многого. Но вот мать Ирина была противоположного мнения. Она считала, что её Елена (она никогда не назвала дочь ласково) во многом ей обязана. Как минимум потому, что мать подарила ей жизнь. Что априори значило, что должна была соответствовать ожиданиям матери. Она требовала от ребёнка отличных оценок, грамот, медалей, аргументируя это тем, что стремление к победам закаляет характер. Всё омрачилось, когда семья Костылевых переехала в Брест. Работы у отца Елены стало меньше, он стал чаще бывать дома. И чаще замечать, как жена обходится с дочкой. Ирина могла ударить её в живот, по голове или ещё что похуже. Отец выдержать такого не мог. Дочь была важнее жены, так что вторая была выставлена за дверь с вещами в тот же вечер. Но писем от родных Лена не получала. Настроение от этого веселей не становилось. Надежда на встречу медленно, но верно угасала. Лиза пыталась поддержать подопечную. Даже купила для неё цветные карандаши и маленькую записную книжечку. — Давно заметила, что ты любишь рисовать. Рисуй. Может, после войны художницей станешь. — Спасибо, Елизавета Сергеевна. — Эй, нет. Забыла? — Ой! Спасибо, Лиза. — Рисуй, сколько захочешь. Бог дал людям таланты, нельзя позволить им зарыться в землю. — Так вы верующая? — А ты ведь никому не скажешь? Леночка закусила губу, а потом, оторвавшись от подарка, сказала: — Нет. Девушка вы хорошая. Зачем вас сдавать? — Ну вот. Всё, рисуй. Тем временем немцы уничтожали всё, что попадалось им на пути. 30 августа немецкие войска полностью отрезали железные и шоссейные дороги, что связывали Ленинград со страной. Все уже догадывались, что ждёт город. Блокада. Это тоже по сути своей битва. Только не с армией, а с народом. Это битва, в которой выживут не многие. Это битва, в которой нужно полагаться не только на самого себя, но и уметь принять чужую помощь. Это будет долгая битва… Воплотить в жизнь план по эвакуации детей становилось всё труднее с каждым днём. Так что когда машина была починена, а Аделия явилась к директору детского сада для получения разрешения, фактически было поздно что-либо пытаться сделать. — Говоришь, машина есть? — Так точно, Константин Васильевич, — по-армейски ответила девушка, держа руки прижатыми к бокам. Константин Васильевич — мрачный, как грозовая туча мужчина с бровями такими густыми, что напомнали двух мохнатых гусениц — встал с кресла и, обойдя стол из дуба, подошёл к Аделии вплотную, пытаясь высмотреть в них блеск обмана. Но она лишь серьёзно сощурилась, сжимая челюсть для убедительности. — Припознилась ты со своей машиной, Петросян. Немцы, гады паршивые, все дороги из города перекрыли. Поэтому детей эвакуировать будут по заливу. — Тогда, позвольте помочь мне с эвакуацией. – Поможешь, куда денешься? Но на большую землю их Ирка повезёт. А ты тут оставайся. И так все воспитатели разъехались. Всё, шурши отсюда. Всё так же сурово глядя, Аделия кивнула и пошла к двери. Напоследок, она услышала: — Вот это суровость… Тебе танковым взводом командовать, а не с детьми нянчиться, Адель. «Да какой мне взвод, когда я любого хлопка шугаюсь?» — подумала она и скрылась в глубине темного коридора. Дома Аделия рассказала Пете всё, не скрывая своих эмоций. Товарищи сидели на кухне: он читал какую-то книгу, а она пила пустой кипяток. — Директор сказал, что поздно мы с этой машиной спохватились. Немцы всё перекрыли. Нечего, проще говоря, что-то предпринимать. Будут детей через Финский залив вывозить. Я хотела предложить ему, чтобы меня отправили сопровождающей, но он сказал, что Ирина Дмитриевна поедет. Столько работы, и всё зазря! Петя отложил книгу, посмотрев в лицо Аделии. Оно не выражало ничего, кроме раздражения, скрывавшего разочарование. Он давно научился понимать её эмоции. — Дель, не переживай. Эта машина у нас в любом случае будет. И если пригодится, то мы ей воспользуемся. — Уедем что ли? — Почему бы и нет? Когда совсем худо станет, попытаемся уехать. 8 сентября эвакуация состоялась. Шёл дождь, а со стороны залива дул такой сильный ветер, что глаза слипались сами собой из-за волос, облепивших лицо. Аделия, выдерживая такие трудности с особой стойкостью, выполняла свою работу как положено, хотя не могла не злиться на тот факт, что уплыть из Ленинграда не получится. Ирина Дмитриевна, она же Ирка, была более чем рада. «Уеду на большую землю, с сестрой повидаюсь» — приговаривала женщина в сером плаще, охая и ахая всякий раз, когда родители детей начинали толкаться и спорить. В конце концов, когда всех погрузили на корабль, а работники детского сада возвращались на работу, мамочки так и остались стоять, открытые всем ветрам, будто сердцем чуяли неладное. Аделия не придала этому значения — мысли были заняты не тем. Ее теперь куда больше волновало, не изменится ли суточная норма хлеба и что делать с оставшимися детьми. Вечер после работы казался ей самым обычным. Детей разобрали быстро, и Аделия, в относительно приподнятом настроении, отправилась с работы по своим делам. Когда они с Петей, встретившись у завода, отправились в булочную за пайком, то стали свидетелями поистине страшной картины. Женщины, провожавшие своих детей в эвакуацию, так и не сошли с места. Но теперь все они бились в болезненной агонии, что бывает лишь в моменты сильного горя. Аделии хватило смелости подойти. И женщины её узнали. — Что, что случилось? Что такое? — Немцы корабль потопили! Потопили… Последнее слово мерзким лязгом отдалось в ушах Аделии, словно лезвием от конька подкосив ноги. Она зашаталась как осина, сгибаемая сильным прорывом ветра. Петя еле успел вовремя подхватить её. Она и не помнила, как они дошли до дома. Но на следующее утро Петя рассказал Аделии всё, как было. — Когда мы вернулись, ты заснула. Я подумал, что лучше тебя не будить. Но через час ты стала рыдать сквозь сон. И так где-то полчаса. Тебе воды принести? Но Аделия проигнорировала вопрос. — Я соврала… я смотрела в глаза этим детям, этим родителям и говорила, что всё будет хорошо. Но все погибли, — хриплый и измученный голос девушки выдавал раскаяние в её душе. Только вот за что ей раскаиваться? — Дель, послушай. Ты не могла знать, что такое случится. Ни я, ни ты, ни Константин Васильевич, ни Ирина Дмитриевна. Так где тут твоя вина? — Я соврала. Я обещала им… — Дель, ты меня не слышишь, — Петя сжал её холодные руки в своих, сел на колено перед ней и, глядя прямо в глаза подруги, фактически повторил то же самое, что и секундой ранее, — ты не виновата. Кто мог знать, что немцы будут подрывать корабли Красного Креста? Грех этот ляжет на душу тех, кто отдал команду. Но не на твою. Ты лишь хотела помочь. Ты меня понимаешь? Ответом ему было молчание. Хотя губы Аделии пытались что-то сказать. — Ты не виновата. И я скажу это еще сотню тысяч раз, чтобы доказать тебе это. Я не перестану тебя любить, — но тут же он одёрнул себя, понимая как это звучит, — любить как друга. Твой авторитет и твоя репутация в моих глазах не упали ни на сантиметр. Тебя могут обвинять родители. Но я ведь для тебя что-то значу? — Д-да… — Значит и моё отношение к тебе для тебя тоже значит многое. Встав с колена, Пётр обнял Аделию, всё ещё сидящую на диване. — Не хочу, чтобы ты винила себя из-за вещи, в которой вины твоей нет… Аделя положила голову на плечо друга, полностью доверившись ему. Сердце стало биться менее беспокойно, а дыхание выровнялось. — Ты умеешь меня успокоить. — Ну что поделать? У меня такая способность.