Том 1. Глава 5. Мороз сильнее убеждений.

      Зима далась трудно. Жгучий холод, метели и голод делали жизнь ленинградцев невыносимой. Бороться с этими условиями становилось труднее с каждым днем. Полуголодных сил не хватало на борьбу. Но сопротивление не останавливалось. Люди сражались каждый день. За свою жизнь, за жизни близких, за жизнь детей, да даже за тех, кто практически незнаком. Междоусобица и склоки почти полностью сошли на нет: все понимали, что враг один. Он уже обхватил своими руками город и душил его, ежедневно усиливая хватку.       Петя боролся за жизнь каждого, кто был ему дорог. Что он только не делал: на чёрном рынке менял свой хлеб на дрова, чтобы Аделя не замёрзла в огромной заледенелой квартире, отдал Лене своё старое мальчишечье пальто, чтобы девочка не подцепила где-нибудь простуду, носил Лизе свою порцию отвара от цинги — её здоровье, и без того шаткое, из-за голода еще сильнее ослабло.       Аделия тоже боролась, но по-своему. Она никогда бы не призналась Пете, что чувствует недомогание. Что всю зиму она страдала от слабости, что любые, даже самые незначительные, раны заживают с трудом, а десны время от времени кровоточат. Адель быстро диагностировала цингу. Только знала одно: если расскажет хоть кому-то из друзей, то они попросту сойдут с ума от волнения. Петя в особенности. Она думала, что своим молчанием делает лучше.       Лиза же во время войны поняла одну простую истину: никакие деньги, никакие богатства перед лицом страшной опасности её не прокормят. После войны она купит себе сотню новых колец. А сейчас их нужно было выменивать на еду. Не ради себя. Ради Лены. Все драгоценности она обменивала на еду или одежду. Но особая радость была в тот день, когда взамен на серебряную цепочку, на которой в далёком досоветском детстве на тонкой девичьей шее висел крестик, Лиза получила две потрёпанные тетрадки в клеточку, баночку плохих чернил и пряжу. Откуда-то в тот миг у неё появились силы. Лиза побежала к Лене, домой. Девочка, закончив делать уроки, лежала на своей кровати, смотря в серый потолок.       — Леночка, Лена! — Лиза улыбалась, несмотря на то, что ее тело сотрясалось от голода, — я выменяла для тебя тетрадки и чернила! Представляешь? Тетради, как новенькие. Даже не исписанные.       Из гостиной вышла девочка с лицом хоть и заинтересованным, но все же в чудеса не верящим. До этого Лиза три раза ходила в ломбард — и все вхолостую. Золотом сыт не будешь.       — Не шутишь? — раздался хриплый от воспаления голосок.       — Ну шучу. Смотри.       Костылева вцепилась в тетради и протерла глаза: мало ли от голода, что только не почудится. Долго она смотрела на их потрепанные уголки. А потом резко подпрыгнула, обняв Лизу за шею. Держаться на ногах у старшей не было сил, так что они обе оказались на полу.       — Спасибо вам… Что заботитесь.       После Нового года по Ленинграду стали ходить слухи. «Открылась церковь на Чугунной улице» — осторожно и пугливо перешептывались голоса жителей города. Петя и Лиза долго сомневались, идти или не идти? Быть может, это попытка схватить «верунов»? Да только какой в этом смысл? Война в лицо дышит, нет времени на таких, как они. Решили, что пойдут, но пригласят и Аделию с Леной. Мысленно Петя понимал, что подруга скорее пошлёт его куда подальше, потому что в Бога не верит. Но некрасиво получится, если он не предложит. А она пусть сама решает принимать его предложение или нет.       И в один из вечеров, когда жители квартиры на улице Политической сидели у печки-буржуйки, чья труба выходила в окно, он дрожащим от холода и голода голосом спросил:       — Адель, — даже вечно спокойный Петя дрогнул прежде, чем начать, — мы с Лизой собираемся пойти в церковь в субботу. Вечером… Если ты хочешь, то можешь пойти с нами. Но если ты откажешься, то я пойму.       Адель повернулась к соседу, прижимая замёрзшие пальцы к бледным губам.       — В какую церковь?       — Ну, не в церковь. В часовню, недалеко от Эрмитажа.       Аделия стала думать, убирая пальцы ото рта. За эту зиму, холодную, колкую и голодную, она стала чуть терпимее к верующим. Нередко её посещали мысли о том, что, может быть в вере нет ничего плохого. Может, это не «шарлатанство» и «обман»? В ложь верят только глупые люди. А Петя и Лиза едва ли походили на глупцов. Ей даже стало интересно, почему люди в это верят? Что так цепляло человечество на протяжении многих столетий? Но вот задать вопрос стеснялась. Сама говорила, что не одобряет. А тут резко заинтересовалась. Некрасиво, по мнению Адели, получилось бы. Но вот от предложения отказываться не стоило. Еще месяц назад она бы конечно, в своей манере задрала нос и горделиво сказала, что идет исключительно за компанию. Сейчас же, находясь на волосок от смерти, проявлять снобизм было бы глупо и неуместно.       — Д-давай…       Губы Пети изогнулись в слабую дрожащую улыбку. И Аделия не понимала — то ли он улыбается от того, как изменилось отношение его подруги к церкви, то ли от искреннего счастья. Но когда она посмотрела ему прямо в глаза, то поняла — нет, он определённо был счастлив. Не смеялся над ней, а был рад, что подруга потихоньку принимает важную часть его жизни.       Вечером 31 декабря они отправились на тот адрес, который узнали из слухов.       Лену Лиза укутала в огромный пуховой платок, принадлежавший её покойной матери. Аделия скрывала руки под длинными рукавами потрепанного плаща, принадлежавшего то ли Олегу Леонидовичу, то ли Ване. Петя и Лиза были в одинаковых рабочих пальто. Шли очень медленно и почти не разговаривали. Лена дважды по дороге падала в сугроб от усталости. У Лизы всю дорогу кружилась голова от голода, так что приходилось облокачиваться либо на стены зданий, либо на фонарные столбы. Улицы тянулись медленно, смазывались в одну серую массу, звучали в ушах хрустом снега и стонами умирающих в сугробах женщин и детей. Аделия оглядывалась на них и хотела помочь. Но как? Она сама еле находила силы, чтобы идти…       И вот, они наконец дошли до так называемой церкви. Это было небольшое каменное ещё дореволюционное здание с зашторенными окнами. Со стороны ничего не свидетельствовало о том, что внутри находилась часовня. Но хорошенько присмотревшись можно было заметить, как под деревянным козырьком висел сколоченный на скорую руку православный крест. Лиза достала из сумки белый длинный платок с бахромой, повязав его на голову вместо бесформенного, но теплого, Петя снял шапку-ушанку, и они вошли внутрь. Леночка зашла вместе с ними — холод загнал её внутрь. И в этот момент перед глазами Аделии мелькнул теплый огонёк. Это горели свечи. Девушка даже на секунду задумалась: тепло ли там? Можно ли погреться? Но убеждения стояли выше. «Если я зайду, то покажусь глупой» — вторила она в своей голове, дыша на обледенелые руки…       Если я зайду, то покажусь глупой…       Если я зайду…       — К черту! — Аделия широкими шагами подошла к крыльцу, толкнула дверь, и лицо её обдало тёплым восковым ароматом. И он, согревая, спустился прямо к сердцу, оживив все чувства вновь.       Аделия вдохнула полной грудью. Стало спокойно. Она уже и забыла каково это чувствовать себя в безопасности. Откуда- то снова появились силы. Будто бы нет войны, будто бы нет голода, сводящего желудок. Словно она снова оказалась в начале лета 1941 года в Москве, среди друзей. Девушка, с чьей головы скользнул платок, вдруг вспомнила этот момент так чётко и ясно, словно это было вчера. Снова над головой гремит салют, снова она слышит смех подружек, любующихся красотой недавно возвращенного из Парижа монумента «Рабочего и Колхозницы». Снова мир, снова она дома…       Кто-то дёрнул её платок, возвращая его на голову. Аделия открыла глаза. Это был Петя, стоящий прямо над ней с радостной улыбкой.       — Ты всё-таки зашла…       — Да, зашла. Там так холодно! Прикажешь окоченеть от холода?       Но Петя не ответил ей. И тут Аделия заметила, что стоит он к ней полубоком, будто сбоку.       — Ты чего это?       — Нельзя поворачиваться к алтарю спиной.       — Что такое алтарь?       Петя указал на покоцанную деревянную стену, покрашенную белой краской. Посередине были две дверцы, скорее походящие на створки, а по обе стороны от них висели некие подобия икон. Адель узнала лишь одну — Богоматерь.       — Обычно в алтаре находится священник, либо алтарник. Женщинам туда нельзя.       — Почему?       — Отец рассказывал, что Бог разделил два великих таинства между людьми: мужчинам он даровал священный чин, а женщинам — дар рожать детей.       — Вот как… Справедливо, в какой-то степени.       Она огляделась. В часовне, кроме них с Лизой и Леной, были ещё старушка с внучкой да седой дед в потрёпанном полушубке. Все стояли тихо, почти не дыша, и смотрели на иконы с таким особым нескрываемым восхищением, будто оно витало в воздухе вместе с едва уловимым запахом воска от свечей.       — Петь, а как это, молиться? Что делать надо?       Он посмотрел на подругу таким взглядом, будто говорила она на чужом языке, которого парень никогда до этого не слышал. Она прочитала в его глазах недоумение и хотела тут же возразить, что ей интересно из чистого любопытства. Но Петя неожиданно улыбнулся так широко, как не улыбался ей с самого начала блокады.       — Есть молитвы, ты их заучиваешь и читаешь. И пока читаешь, думаешь о том, чего хочешь, где тебе помощь нужна. Чаще всего молятся за близких или больных, а может и вовсе за умерших. Но им особые молитвы возносятся. А что, выучить какую-то хочешь?       Аделия вздрогнула, будто её вновь выгнали на морозную ленинградскую улицу.       — Так мне нельзя же. Я некрещённая. Зачем предлагаешь?       — Неважно, крещёный ты или нет. Люди — сыны и дочери божьи. Он всех их видит, всех любит и всем помочь хочет. Так что значения не имеет, есть на шее крест, или нет. Главное, что в душе. Так что давай, если хочется так сильно, когда до дома дойдём, то выучим одну.       — Давай, — Адель ответила согласием, не задумываясь о своих убеждениях, — а ты за кого молишься? За родителей и братьев?       Петя не ответил ей. Адель понимала почему. Вопрос был слишком глупым, чтобы претендовать на серьезность.       От отца Пети за всю войну не пришло ни одного письма. Но парень точно знал, что отец пишет на новый адрес матери и братьев. А от них за все полгода поступило лишь одно письмо, датированное, видимо, августом. Из него Петя и Аделя узнали, что Елена Валерьевна устроилась работать фельдшером при школе и смогла добиться, чтобы Коля учился там же. Ваня школу уже окончил, но в техникум поступать не торопился. Пришлось тёте Лене насильно записать его в Профессиональное училище №3. Так что с сентября Ваня будет учиться судостроению. Хочет, не хочет, а придётся. Им всем выделили комнату в коммунальной квартире. Соседи попались на редкость хорошие: учительница истории была из той же школы и старый слесарь. С отцом, как писала мать, тоже всё было хорошо. Из хирургического полевого подвижного госпиталя №132 его перевели в эвакуационный госпиталь № 1866 в городе Белёве. Располагался он в городской школе №24 прямо посреди города. Всё. Лишь это письмо, короткое и знатно потрёпанное в дороге, связывало Петра с семьёй. Быть может, в какой то степени Аделия хотела помочь ему пережить такую разлуку с семьёй. И, может, это желание приобщиться к вере было проявлением помощи, мол, посмотри на меня, я теперь не осуждаю тебя, я готова принять тебя до конца, даже если это противоречит тому, на чём я росла.       Война шла. А в такое время через некоторые принципы можно и переступить, если в сердце остаётся что‑то настоящее.       Они вернулись домой слишком поздно. Механические часы давно перевалили за полночь. Но ложиться спать обитатели квартиры на улице Политической не собирались. Петя принялся разжигать тлеющие угли, Аделя стала набивать ведро снегом с улицы. Они использовали его вместо воды из реки, ведь до неё идти было слишком далеко. Когда огонь в буржуйке разгорелся вновь, Адель водрузила рядом с ней ведро, а сама укуталась в пуховое одеяло. Теперь они с Петей спали ближе к теплу, прямо на полу в гостиной.       — Ты обещал, что дашь мне разучить молитву.       Петя недоуменно кинул взгляд на подругу.       — Что, прямо сейчас молитвенник дать?       — Да.       В полумраке гостиной Петя передвигался осторожно и скорее на ощупь. Через минут пять он достал из глубины книжного шкафа старую потрепанную, записную книжечку. А через пять секунд она оказалась в руках Адели.       — Там в начале записаны «Царице…» и «Отче наш». С чего хочешь, с того и начинай. Я бы советовал с того, что поменьше.       Она сидела на одеяле, прижав колени к груди, и листала книжку. Аделия узнавала в этих строках Петин почерк. Но вот только это был не он. Быть может, книжка эта была как раз его ровесницей. Значит, автором этого сборника был сам Олег Леонидович, у его жены буквы «танцевали» плавнее.       — Сегодня же тридцать первое? — спросила Аделя, продолжая листать.       — Угу, — Петя, видимо, уже засыпал, так что слишком уж рассеянно отвечал.       — С Новым годом тогда тебя, Петь. Никогда не думала, что буду в Ленинграде встречать сорок второй. Но ни капли не жалею. С кем встретишь, с тем и проведёшь. А я не против провести его с тобой…       Но Адель вмиг одёрнула себя, слегка ударив по щеке. «Одумайся, ты чего несёшь? Развела романтику и сопли» — пронеслось в голове во время удара. Однако Петю подобное не смутило. Он вылез из-под одеяла и в свете огня буржуйки попытался разглядеть её лицо. А там, во мраке, горели щеки. Но не его. Аделия пыталась отвернуться, лишь бы на неё не пялились.       — Это от мороза? Или от смущения? — он приподнялся на локте.       — От второго…       Зиму они не помнили. Жизнь началась, когда льды Невы стали оттаивать. Но в Ленинграде не было ни единого цветущего дерева. Пережившие голод жители съедали все, что имело растительное происхождение. В первый же месяц тепла в Ленинграде не осталось ни травинки. Пришлось ходить за город.       Весна принесла сил. Да и болезнь Адели стала отступать. Десны перестали кровоточить, ранки теперь заживали быстрее. В один из особо тёплых майских дней Петя взял Аделию с собой, когда захотел выйти к окраинам города в поисках заброшенных огородов, до которых не успели добраться другие выжившие. На это дело ребята выделили целый день — воскресенье.       По большей части искал провизию только Петя. Аделия же не могла не налюбоваться всем тем, что окружало её. Уже не пугали воронки от разорвавшихся бомб, клубы дыма и далёкие выстрелы.       — Наши опять пытаются оборону прорвать, — сообщил Петя, вглядываясь в залитые дымным солнцем луга. С самого начала блокады он пытался получить информацию откуда угодно: с радиоточек, обрывков газет и из перешептываний в толпе. Если Петя затихал, Адель понимала, что новостей хороших нет, а когда хоть одна хорошая весточка появлялась, то, как сейчас стремился поделиться ею с Адель.       — Пусть пытаются. Быть может, быстрее освободят нас. А потом и вовсе выгонят эту фашистскую свору. Тогда все заживём, как прежде.       Адель не теряла надежд. Всё же, человек по своей природе стремится к выживанию в этом мире. И даже сейчас, всматриваясь в догорающую от бомбардировок деревню, её карие глаза крепко уцепились в развалины какого-то дома, сквозь которые росли красные, как её платье, цветы.       — Ах, это же маки! — Девушка всплеснула руками, не решаясь спуститься вниз, — но как? У вас тут холодно слишком.       — Может, кто выращивал. Хочешь, сходи посмотри поближе.       В тот же час Аделия бросилась вниз по холму, только юбка металась в разные стороны от ветра. Её дорогие кожаные ботинки тяжко ступали по кирпичным осколкам и горелым доскам, что под её весом хрустели, хотя за зиму девушка похудела чуть ли не на двадцать килограмм. Ветер колыхал два красных мака, сдувал с них пыль.       — Не знал, что ты любишь маки, — Петя оказался за ее спиной неожиданно.       — Я и не рассказывала. Думала, что это слишком личное.       В лицо им дунул ветер и принёс запах гари.       — А хочешь, после войны я подарю тебе целый букет этих маков. Поедем в Крым отдыхать, или где там они растут, я тебе нарву. Будут тебе маки. Самые лучшие. Для тебя не жалко…       Аделия обернулась. Раньше она часто слушала Петю, «стоя к нему спиной». Но теперь увидела всё: его красные щёки и восхищённые глаза. И вдруг поняла: за это лето, осень и зиму Петя стал такой же частью её жизни, как мама с папой, как подруги, как любимые коньки. А может даже и больше: с ним она пряталась от бомбардировок, делила хлеб, которого вечно не хватало. Он отдавал ей последнее — тепло своей одежды, своё хрупкое мужество, когда её душа трещала по швам.       Петя же будто почувствовал сухость в горле. Сглотнул. И потупил виноватые глаза в землю. Хоть отросшие за зиму волосы и скрыли его глаза, алеющие как те самые маки, щеки, выдавали его намерение. Они понимали друг друга без слов.       — А-Адь…       «Адя» никогда не видела Петю таким застенчивым. Словно мальчик перед медленным танцем в клубе он заикался, пряча голову в землю, как страус. Но её сердце отчего-то кольнуло от этого нового имени. Адя. Так её никогда не называли даже родители. Столько чувств было в одном этом прозвище.       — Петя…       Аделия ничего не сказала. Вставая с земли, она подошла к нему. И Петя, неожиданно, обнял её.       — Я… Хочу быть после войны с тобой.       Аделия покраснела, своими пальцами вцепившись в его ладони.       — Я тоже хочу. Мы уже столько пережили.       Почему люди встречаются в этом мире? Почему жизнь так неожиданно свела Петю с ней? За что Бог подарил ему такую подругу, которая, несмотря на резкость, стала за столь короткий срок такой же близкой, как братья или родители? За что ему такое счастье?..       Задумываясь, он и не понял, как наклонился к её лицу и коснулся губами переносицы Аделии. Она аж вздрогнула, но не закричала, не толкнула его. Но когда Петя очнулся, то вновь раскраснелся и замялся.       — Дель, прости меня! Я не хотел. Правда! Оно случайно. Прости пожалуйста!       — Лучше ничего не говори…       Грохотали выстрелы, ветер гонял пепел и дым, словно призраки прошлого. Война продолжалась, безжалостная и неумолимая. И, наверное, будет длиться ещё долго. Но сколько бы она ни длилась, они знали, что никогда не разожмут руки, став единым целым, несокрушимым, словно гранит…