Том 1. Глава 8. Красная звёздочка.

Уже скоро обязанности Аделии расширились. Куда только жизнь не заносила нашу героиню. И под пули она попадала, и в немецкий тыл лезла, и в госпиталь её отправляли. Но ни разу — ни разу! — к связистам не смогла попасть. Но от Ветлугина могла знать точно, что в его жизни творилось. Знала, что и Лизу по чистой случайности определили туда же, куда и Петю. По началу колола и съедала её ревность, но это до первой свистящей над головой пулей. Что касаемо Пети, который узнал о присутствии любимой на фронте лишь к январю, так он устроил Матвею такую взбучку, что тот шугался товарища ещё с неделю. Только и слышно было на весь берег: «Не для того я тебе адрес дал, не для того рассказал! Я тебе доверил письма носить. А ты?!» Но время назад не повернуть. Пришлось смириться с новой реальностью. Так они пережили вторую зиму. Аделию вполне устраивал паёк, который ей выдавали, как солдату. Да и работа, местами, казалась ей совершенно не трудной. А от общения со старыми товарищами из Москвы Аделии было явно легче. Подружки рассказали ей обо всех тех событиях, что случились за полтора года. — Когда началась война, все мы были в Москве. Ну, кроме тебя, — в морозный декабрьский вечер начала Камила, грея руки у буржуйки, — Мама твоя с первых дней стала строчить письма. Я написала ей, что всё хорошо, мол, ты в Ленинграде. Хотели дать ленинградский адрес, но письма, по-началу, не нашли. А когда нашли, поздно было. В сентябре мы узнали, что вас взяли в блокаду. А в октябре пришло письмо, вновь от твоей матери. Там, — Валиева вздохнула, не в силах продолжать. — Соня, ты лучше расскажи. Товарищ Акатьева оглянулась, будто неверя вопрошая: «Почему я?». Но все же заговорила. — Она написала, что в сентябре у твоего отца случилось что-то с сердцем, и он умер. Прости. На секунду в душе Аделии что-то с грохотом упало. С отцом она не была близка, он чаще уделял внимание партийной работе, чем семье. Но Аделия точно знала, что по матери это сильно ударило. А где мамина боль, там и её. Девушка не заплакала, — столько слез утекло за эту войну. — И что? С мамой что? — Последние письма от неё мы получали перед тем, как сами ушли в санитарки. Как мы поняли, у неё все хорошо. — А ты что все это время делала? — спросила Алиса, прошедшая в палатку минутой ранее. — Неужто с «этим» жила? Печаль Адели сменилась раздражением. Умела же Алиса подколоть в вопросе встреч с парнями. Но девушка гордо подняла голову и сказала: — Конечно! С кем ещё? Не пойду я к чужому человеку. И вообще он не «этот», у него имя есть. Петей его зовут. Он хороший, — Аделия на секунду покраснела, но продолжила. — Мы после войны пожениться хотим. По девчонкам прокатился странный шепот. Они зашумели, словно тридцать голубей загулькали. И Аделии было как-то все равно на то, что там они обсуждают между собой. — Счастливая ты, Адель. Лишь бы война кончилась поскорее… 12 января 1943 года была проведена операция «Искра». Она способствовала частичном прорыву блокады Ленинграда. Это помогло создать сухопутный коридор для поставки продовольствия. Сразу же стали строить железнодорожную ветку, в народе называемую «коридором смерти» оттого, что проходила она в трех километрах от немецких позиций. Но несмотря на это Ленинград вновь задышал. Продовольствия в городе стало достаточно, чтобы прокормить выживших. Город жив. Город будет жить! Но с появлением «коридора» работа Аделии стала опаснее. Командование взяло за привычку гонять её по нему чаще и чаще. «Передай то, передай это» — и так до посинения. Не раз фашисты пытались подстрелить Аделю. Пару раз её ранило в плечо, но подружки быстро возвращали её в строй. — Ой, Аделька, хороша ты! Коня на скаку остановишь, в горящую избу войдёшь. Ты только сама под пули не лезь, не геройствуй. Ты нам живая, Адель, нужна! — приговаривала Камила, латая подружку в санитарной палатке. К ним Петросян прибыла двадцать минут назад. Плечо было продырявлено пулей, так что девочки надеялись на худшее. Обошлось. Кость пуля не задела. — Я и не геройствую. Делаю, что должна. — И как только тебе орден ещё не вручили? Заслужила, как никто другой. — Мне оно не нужно, Ками. — А зря. Камила кончила перевязывать плечо подруги и отошла, чтобы полюбоваться. — Идеально. Как по книжке! Как вдруг в палатку вбежал очумевший Марк. Лицо его было таким запуганным, что Аделия сперва подумала, что сюда идёт вся немецкая армия. Но правда оказалась проще. — Петросян, поручение в течение часа выйти на юг в сторону связистов. Там тебе передадут документы, предназначенные для лётчиков. И, отрапортовав, он покинул палатку, оставив девочек одних. Вот так странно. В этот раз даже передохнуть не дали. Но Аделия не привыкла жаловаться. Она стала собираться, а вскоре и вовсе вышла из палатки, кинув дежурное «До скорого!». А коньки вновь заскрежетали по льду. Аделия прорывалась сквозь тьму вслепую, хотя это скорее подходило на передвижение по родному дому по памяти. За эту зиму она успела выучить всё озеро. Хорошо это или плохо она не знала. Но думала, что даже на смертном одре мысленно будет скользить по глади Ладоги. Холодно. Колко. Когда звезды засияли в чернильном небе, она сошла со льда, переобулась в валенки и побежала вглубь сосново-берёзового леса, вспоминая дорогу из новой карты Марка. Сколько времени затратила дорога, девушка не считала. Но лагерь молчал. Сопел, храпел и хлюпал, пока кострище догорало чёрными угольками. Но ведь что это за взвод, где все спят? Точно же кто-то на посту. Аделия постучалась в радиорубку. В ней горела почерневшая свечка, а на деревянном ящике сидел Матвей, в руках держа жестяную кружку. — Вовремя, Адель. Я думал, позже придёшь. Не устала хоть? — От работы не устаю, товарищ Ветлугин. — Это правильно. Садись. А я отойду. Аделя приземлилась на такой же ящик. Руки неестественно побелели, так что девушка пыталась хоть на миг согреть их дыханием. Матвей же, кряхтя, покинул рубку. И тут, благодаря настольным часам партизанка могла сверять время. В одиночестве она пробыла двадцать минут, пока там, снаружи, кто-то не затопал, чертыхаясь. Неизвестный нёс охапку веток — Аделя поняла это по хрусту — и явно был недоволен набранным количеством. Ветер колыхнул низ палатки и внутрь спиной вперед вошёл явно не Матвей. — Петя? Гуменник чуть было не выронил собраный хворост, оборачиваясь. Он не на шутку перепугался, ведь так близко услышал голос любимой девушки. Но он не стоял столбом. Петя бросился к Аде, подхватывая её на руки, хотя потолок палатки был слишком близко к её макушке. — Адель! Адечка моя! Живая, здоровая… Она и не заметила, как Петя разрыдался, словно ребёнок. Никогда она его таким не видела. — Ну не мёртвая же. Куда от тебя денусь, милый? Ветки валялись в углу у входа. Свеча почти догорела. Но карие, почти чёрные глаза всё равно находили другие, серые. Долго бы он держал свою партизанку в объятьях, если бы вдали не заскреблись шаги Матвея. Петя в тот же миг усадил любимую на ящик, а сам отошёл. — О, голуби, — Ветлугин за заговорил на выдохе, пока изо рта валил белый пар. Потом порылся в своей сумке и отдал Аделии стопку из пяти листов и карты. — Держи. Пока отдыхай. Ну а завтра вечером выйдешь в путь. Ветлугин покинул рубку. Всего лишь день. И по глазам Пети Аделия поняла, что он будет ходить за ней хвостом пока она не уйдёт насовсем. Но из той ночи она помнила мало. Быть может, от усталости и от того, что сон грозился вырубить её в любую секунду. Петя рассказал ей не самые приятные новости. Он навёл справки и узнал, что отец его пропал без вести. Как, неизвестно. Но в госпитале был уже новый хирург. От матери с братьями давно не было вестей. Он высказывал опасения, что в Астрахани из-за войны мог случится такой же голод, что и в Ленинграде. Вот и писем нет. – У меня больше нет никого, кроме тебя. Петя сидел перед ней на коленях и лбом прикладывался к её израненому плечу. — Ты другая. Раньше мылом пахла, а теперь — кровью и грязью. — И что, ты разлюбишь меня? Он не ответил, ведь понимал — Адя знает ответ и без него. Дальше Аделия, видимо, заснула. Ведь очнулась, лёжа на двух ящиках, укрытых солдатской шинелью. Петя развалился на полу. Девушка перевернулась на спину, уцепившись взглядом в потолок. Снаружи была такая же темень, что и ранее, хотя взвод, видимо, стал просыпаться. Аделя вслепую нащупала голову заснувшего солдата и стала гладить его по волосам… Мало что Аделия могла вспомнить из тех прекрасных нескольких часов. Может, оттого, что она боялась, что это кончится? Но ярче всего в памяти запечатлелся его жест — как его пальцы сплетались с ее, как под их ногами трещали, словно обледеневшие кости, хрусткие ветви березы. — Я не хотел, чтобы ты тут оказалась, — сказал ей Петя, наконец остановились. Все вокруг них белело так, что слепило глаза. И на фоне этого снега и стволов берёз Петя казался грязной кляксой в тёмной гимнастерке. Она была таким же пятном. Только мало того, что грязным, так ещё и в крови. Жаль, что в своей. — Но не погонишь же ты меня теперь. — Хотел бы, — он сел на пень, занесенный белым снегом, — Война — не место для людей. Тут вокруг смерть. Скольких мы за эту зиму парней похоронили. — Но ведь мы не просто так воюем, Петь. Ты же сам говорил, что идёшь защищать семью и нас. Аделия хотела уже сесть рядом, как вдруг он подхватил её на руки, снял с себя шинель, подстелил её на пенёк и только тогда позволил подруге сесть. — Но какой ценой. Я убивал людей, Адь. Мне за это в аду гореть. Только вот, знаешь, если я умру с мыслью, что защитил родителей, братьев, тебя и нас, то ад не кажется чем-то страшным. А тебе я такого не пожелаю. Слёзы не шли, хотя сердце рвалось наружу. Вместо этого, тяжело дыша, она обняла его за плечи, повисла на нём, словно последняя надежда. Дальше — лишь вихрь, резкий толчок, и снова всё вокруг плыло. А потом? Черт его знает. Объятья становились крепче, мир зашатался, запылал. Быть может, это и была любовь во всей своей красе. Местами обжигающая, местами ледяная, порой колкая, но такая… живая. Лизу они так и не встретили. После Петя объяснил, что она в полевом выходе и неизвестно, когда вернётся. — Я обязательно передам ей, что ты была тут, когда она вернётся. — Передай и то, что Лена по ней очень скучает. И ещё то, что всё хорошо и в школе — у Лены одни пятёрки. — Передай ей, что лично я рад за неё. Руки Аделии сжали папку. Перед ними уже простиралось огромное, заледеневшее озеро. Ей пора. Девушка в последний раз оглянулась назад. Минуту, что значит «в последний раз»? Она ведь не умирать пошла. Только передаст бумаги и вернётся к нему, в его объятья. К завтрашнему утру будет тут. Ступив на лёд, Аделе на секунду показалось, что он какой-то странный. Слишком шероховатый что ли. Но нельзя было показать Пете своё смущение. Она обернулась вновь. — Прощай, — одними губами и почти беззвучно проговорил он. Однако ветер принес его слова. Аделия ответила: — Не прощаемся, Петенька. Тоненькая фигурка скрылась в белой дали озера там, где небо сливалось со льдом… Было уже затемно, когда она добралась до лётчиков. И те, как на зло, не хотели её отпускать. На то они находили десятки причин, для Адели не значивших ничего. Ей наоборот казалось, что мужчины чего-то хотят от неё, поэтому и просят остаться. — Аделия, переночуйте тут, бога ради. Немцы шныряют туда-сюда. Не ходите. — Нет уж, простите, товарищи. Пора мне, пора. — Осторожнее только. Ночь была звёздной. Такой, какую она не видела ни в Москве, ни в Ереване. Даже когда они с Петей гуляли по ночным ленинградским улицам, таким небо не было никогда. Звезды, такие большие и белые, казались светлячками, увязшими в чёрной краске. Интересно, хватило бы этих звёзд, чтобы раздать всем людям на свете? Над Ладогой стояла тишина. Как странно. Аделия уже и забыла, что это за чувство, когда ночью, вместо выстрелов и неразборчивой немецко-русской брани, ты слышишь ветер, завывающий среди сосновых ветвей и камней. Такое спокойствие почти вернуло её в детство. То самое, что было до Москвы и коньков… — Не уходи! — маленькая девочка, выглядывая из-под белого тяжёлого одеяла, смотрела в сторону открытой двери. Из неё вырвался поток золотого света, очерчивающий фигуру матери. Комната замолчала. Отчётливо стали слышны возгласы гостей, лязг бокалов, армянские песни. О, злая! с черной красотой! о дорогая! ангел мой! Ты и не спросишь, что со мной, о дорогая, что со мной! Мать молчала недолго. Она закрыла дверь, и лучик скрылся. Девочка вновь забоялась, спряталась. Но звуки стали тише. Как минимум, стихли бокалы. Мама наклонилась к одеялу, приподнимая его и говоря так приторно сладко, что у дочки, казалось, свело зубы. — Темнота, Адель, совсем не страшная. — Страшно ведь, когда темнота. Ничего не видно. Девочка перекатилась и села. Голова её непонятливо наклонилась вбок. Русые и кудрявенькие волосики прилипли к её щеке кривой волной. — Это только сначала страшно. Так бывает. А потом ты увидишь такие хорошие сны! Мама укрыла дочку потеплее. Но, к её сожалению, Адель снова подняла голову. И каждый раз хотела заглянуть в окно, которое светилось из-за уличных фонарей, несмотря на синюю штору, плотно прикрывающую его. — А та звездочка горит? — Горит. Спи. — Покажи мне её! Покажи! Мама взяла девочку на руки и поднесла к окну. Они жили в квартире на Площади Ленина. В большой, просторной, ещё дореволюционной, но с электричеством. Несколько месяцев назад рядом с этим местом закончили возводить Дом Правительства. На крышу его, как положено, водрузили красный флаг. Он был освещен снизу специальными фонарями и трепетал как пламя так, что видели жители многих близлежащих домов. Его Адель и называла «звездочкой». Похожую она видела на отцовской парадной фуражке. — Видишь, горит Красная звезда, — сказала мама. — Она всегда будет гореть. Никогда не погаснет. Она ведь как наша Советская власть, вечна. Правильно мама говорит? Адель положила голову на плечо матери, долго и замылено глядя на то, как трепещет звездочка. Мама же тем временем унесла девочку в кроватку. — А теперь спи. Дверь вновь открылась, ненадолго выпустив поток золотого света в комнату и шум, где звон бокалов сменился звуками гармони. Девочка и мама знали, что это значит — гости скоро разойдутся, а отец, ворча и проклиная однопартийцев, пойдёт спать. Свет вновь убежал, будто дверь больно прищемила его хвост. Мама пошла в гостиную, думая, что дочка уже заснула. Только вот Адель встала, подтащила к окну стул, забралась на него и вновь стала смотреть на звёздочку. — Не погаснет. Правда-правда не погаснет… Столько лет Аделия не была в Ереване. Столько лет не видела отца с матерью. Новая жизнь, такая свободная и заманчивая, поглотила её полностью: сначала новые подруги (Прости, мама, девочки не хотят, чтобы я уезжала. Хотят отпраздновать мой день рождения со мной, а Алису и Соню мамы к нам не отпускают.), потом новый ленинградский друг (Мама, не знаю, стоит ли рассказывать о таких вещах отцу, но я нашла себе друга. Он не такой, как Марк. Он вообще любитель. И живёт в Ленинграде. Можно ведь я поеду к нему летом?), а потом и война (В Ленинграде, с Петей.). Когда она последний раз видела отца? Пять лет назад, когда родители приехали к дочке на Новый год, кое-как взяв отгул. И только сейчас Аделия поняла, как глупо с её стороны было относиться ко времени с родителями, как к непосильному бремени. Стало стыдно от мысли, что она могла думать о них плохо. Ведь всё, каким бы строгим воспитателем не был отец, только вот другого она не знала. Пока подружки ходили школу в стареньких пальтшках, Аделии он высылал деньги на что-то более дорогое с мехом. Видя такое неравенство её второй тренер — к слову, самый молодой среди всех тренеров «Юных пионеров», — часто приговаривал: «Цени, Адель, то, что имеешь». А она считала это должным. Она считала должным то, что мать, только-только перебравшаяся ради неё в Москву, отдавала последний кусок хлеба дочери, которая после прогулок с новыми друзьями приходила ужасно голодной. Должным были и платья, которые родители высылали ей каждый день рождения, в то время как другие девочки с завистью глядели на то, как «Партия» меняет наряды каждое лето, в то время как другие девушки перешивают платья по нескольку раз. Нет, девчонки не ненавидели её. Сама по себе Аделия казалась им очень милой; они завидовали её положению, которое было на голову выше их. А она считала, что так будет всегда. Что «деньги, хлеб и платья» не пропадут. Но вот случилась война, и Адель поняла, как ошибалась. Никто не вечен, и ничто не вечно. Она скучала. Нет, не по материальным благам. По родителям. По маминым рукам, по отцовскому смеху. И она была готова отдать все до последней монеты, крошки и нитки, лишь бы вновь мама взяла её на руки и поднесла к окну, где краснеет звездочка, а отец смеялся бы где-то в квартире вместе со своими товарищами. За эту войну она почти что забыла родителей. И только это воспоминание было тем немногим, что связывало её с родным городом, с родной квартирой, с родной комнатой. Интересно, а звездочка все так же горит? Аделия и не заметила, что стоит прямо на берегу на том месте, где земля превращается в лёд. Если бы она подняла глаза и утерла слезы, то узнала бы эти деревья. Рядом находятся медики. Её медики. Только вот болезненные воспоминания заполонили разум, не давая отвлечься на что-либо. В ушах зазвинело от слез. Она схватилась за голову… Выстрел. Громкий, резкий. Адель не успела ничего сообразить, она, казалось, ничего и не услышала. Она и не успела ничего подумать. Лишь почувствовать, как что-то тёплое стало сочиться сквозь её пальцы. Тёплое… Он тоже был тёплым… Шум разбудил окрестных ворон. Немногочисленные птицы забились в небе, своим карканьем вопрошая, что же случилось? Камень зашевелился, поднял винтовку и выругался: «Mein Rücken!» А небо было все таким же звёздным. И в этих звёздах каждый видел своё…

***

Иней заледенил берёзовый сучья и столы деревьев. Лиза шла быстро, за спиной держа связанную охапку хвороста. Как вдруг прямо над её головой просвистела пуля. Девушка отшатнулась, запуталась в ногах и упала на редкий снег. Это спасло её от второго выстрела в лоб. Пули засвистели справа от неё, потом слева. — Это кто у нас самосуд надо мной вершит? — спросила Лиза, видимо, у хвороста за своей спиной. Потом она встала, отряхнула ноги и пошла дальше, в сторону лагеря. Идти далеко не пришлось. Уже совсем скоро она обнаружила на опушке солдата, одетого явно в форму «наших». Тот без разбору палил по всему вокруг, тряссясь во время перезарядки так, что, казалось, земля под ним тоже дрожала. — Петька, ты чего тут устроил? Решил меня что ли хлопнуть? Сказал бы лучше, за что. А то я ни черта не понимаю! Петя поднял на подругу глаза, и Лиза сразу поняла, что случилось что-то поистине ужасное, что заставило его выйти в лес и палить по деревьям так, будто они были пособниками фашистов. Она никогда не видела его в таком отчаянии. А эти слезы? На её памяти Петя никогда не плакал. Даже в детстве, когда его здорово так побили в школе, он ни слезы не проронил. А тут плачет. Точно что-то серьёзное. И Лиза подумала о худшем. — Аделя? С ней что? — она спросила прямо. — Убили… — из его рук выпала винтовка. — Убили, гады! Прямо рядом с передвижным госпиталем! Они не успели неё спасти. Не успели! Не донесли, мрази! Вскоре и сам Петя упал, телом своим приминая мартовский снег. Его рыдания нельзя было ни с чем сравнить. Да и у Лизы на это не было времени. Быть такого не может! Эту девочку застрелили. Её больше нет. Нет теперь её голоса. Нет ничего, чем Петя так дорожил. Никого не осталось. Один он теперь. И Лиза, от подступившего к горлу сочувствия, заплакала и сама, прикладывая грязную руку лицу.