Том 2. Интермедия.

За что Бог посылает нам такие страдания? Я никогда не жаловалась на свою жизнь, какой бы трудной она не была. Мы с Евгешей никогда не жаловались. Нас так воспитали, что уж поделать? Когда смута вырвала нас из родного Глазова, мы не плакали и не капризичали. Когда в школе учитель рывками сдирал с меня крест, я лишь тупила взгляд вниз, не смея огрызнуться. Даже когда папка с мамкой умерли, не плакала. Сломалась Евгеша. Но она маленькая, чего с неё взять? Началась война, а я ничем и не повела, хоть сердце кололо… Стук сапогов с шестигарнными гвоздями. Хорошая была у меня жизнь. В ней были и дружба, и любовь, свет и добро. Но она могла бы быть лучше, если бы не война. Может, тогда бы я никогда не встретила Леночку. Но тогда бы и она никогда не оказалась бы в Ленинграде. Она бы вернулась из Артека в Брест к отцу. Закончила бы школу, минский институт, стала историком, а в свободные часы писала бы картины, достойные выставок. И, кто знает, может быть, в каком-либо музее в 1961 году (условно) я обратила бы внимание на работу некой «Костылевой Е. В.»… — Los, russisches Schwein! Петя. Поистине несчастный человек. Потерять сначала семью, потом невесту — никому такого не пожелаешь. Но что было бы, если бы войны не случилось? Может, к концу лета они бы и решили пожениться. Я ведь всегда видела, как он на неё смотрит. Рано или поздно решился бы сказать всё, что думает. И, может, не будь войны, в этот самый миг холодной весны 1943 года по набережной мирного Ленинграда шла Аделия и держала бы на руках Аделю поменьше. Бог точно подарил бы им девочку. Посмотрела бы я Петю в роли отца. Забавная была бы картина. Я бы уже умерла со смеху… Верёвка. А что же я? Я бы все же смогла бы его забрать. Бедный ты мой, как же ты там, в Горьком? Жив ли? Но если бы я его забрала, то, наверное, бросила бы всё, вернулась в Глазов. Там тише. И не было бы на мне клейма. Мой… Раздался треск. Верёвка затянулась на тонкой шее. Заулюлюкали немцы, кто-то даже стрельнул в небо. И в тот же миг глазеющие на казнь изголодавшие деревенские бабы разбежались по домам. Немцев это только развеселило. Выстрелов стало явно больше. А безвольное тело продолжало болтаться на старой верёвке, пока дождь мочил тёмные волосы женщины. — Und das wird jedem russischen Schwein widerfahren, das versucht, unsere Soldaten zu töten! — словно обезумевший от вида повешенной комендант кричал это тем бабам, которые остались стоять… Дверь сарая открылась со скрипом. Излишне длинные каштановые волосы смочил дождь, вымывая кровь с них. Он видел плохо, так что всегда выставлял руки перед собой, надеясь, что нащупает что-то или кого-то. И каждый раз надеясь, что это будет не дуло немецкого автомата. Дождь перестал, выглянуло солнце. И, как ему показалось, в тот момент зрение на секунду вернулось, чтобы самая страшная в его жизни картина навсегда запечатлелась в памяти. Только вот он об этом не знал. Там, прямо перед немецким домом, на эшафоте была она, подвешенная. Тёмные, казалось чёрные волосы скрыли лицо, хотя ему хватило фантазии представить, какой агонией оно изуродовано. Гимнастерку с неё сорвали, а на шею эти гады повесили табличку: «Поджигатель домов». И скоро окажется она и на его шее. Скоро и его так повесят. — Господи Иисусе…