with the brim pulled way down low

      Хаято Каваджири не очень-то и любил понедельники. Ну, а вы попробуйте найти человека, который был бы от них без ума!       Все дело было в том, что каждый понедельник, около семи утра, Хаято был вынужден направляться в общеобразовательную школу Морио, что располагалась в двадцати-двадцати пяти минутах от их дома. Конечно, он мог бы сэкономить минут десять, если бы сел на автобус, но, согласно его математическим расчетам, время ожидания на остановке эта поездка никак не компенсировала, да и толкаться среди недовольных ранним подъемом граждан разного возраста и телосложения совсем не хотелось.       Поэтому Хаято ходил пешком.       Конечно, был ещё один вариант: прокатиться с ветерком на машине, но машина у них была не настолько крутая, чтобы ощущать дуновения прохлады откуда-то, кроме кондиционера — да и отец его не горел желанием сопроводить сына к первому уроку. Для этого, наверное, пришлось бы встать ещё раньше, чтобы папа успел на работу — да и, в целом, он и сам-то на автомобиле особо не ездил…              Стояла одна из моделей десятилетней давности где-то на парковке в их частном секторе: на участке для нее почти не было места и кто-то из соседей пожаловался, что они загораживают чужой заезд в гараж, — и потому отцу пришлось перевезти её в другое место. Мама оттого только больше начала ругаться, жалуясь, что папа выкинул все деньги на ветер, а теперь им ещё приходится и оплачивать месячную аренду за эту «рухлядь», — отец чаще всего просто молчал в ответ на её претензии.       Он не извинялся, а если и извинялся, то делал это как будто бы нехотя и не очень-то и правдоподобно: Хаято не мог объяснить, как, но он был уверен — папа просит прощения только для того, чтобы к нему прекратили приставать.       Наверное, мама это тоже чувствовала, и оттого приставала ещё больше.       …они оба — наверное — были хороши?.. Хотя он не мог судить наверняка. То, как должны были себя вести родители, Хаято узнавал в основном из рассказов — но даже в свои одиннадцать лет он уже знал, что все книжки до ужаса приукрашены и показывают всего лишь чужую выдумку.       Волшебники, крошки-лилипуты, ятагарасу, инари-кицунэ, бакэ-тануки — все эти мифические существа стояли в одном ряду с таким понятием, как «счастливая семья», ведь все это — всего лишь плод чьего-то очень доброго воображения.       Конечно, он видел другие семьи! Иногда. Родители его одноклассников приходили на торжественные линейки, а иногда и заглядывали в кабинет директора — не все из них казались ему счастливыми, но некоторые —       да.       …мама тогда на его наивный вопрос отвернулась, поджав губы, и сказала, что люди просто «ведут себя прилично на публике».       У его родителей даже это иногда не получалось. Когда они — и то изредка — выбирались куда-то вместе, диалог у родителей совсем не складывался: в ответ на мамины увлеченные рассказы о каких-то сериалах и сплетнях её подружек отец изредка кивал и издавал поддерживающее мычание; когда же отец делился какими-то новостями, либо политическими, либо с работы — мама, потупив глаза, как-то отстраненно и будто бы по чьей-то указке хвалила его старательность и усидчивость. — Ты многого добьешься, — говорила мама опустевшим голосом, глядя на отца, но не фокусируя взгляда, и Хаято сам инстинктивно опускал голову в землю и покрепче сжимал её руку.       …в общем, такая дисгармония была наилучшим вариантом. Когда они ругались, становилось только хуже — если ссору инициировала мама, то в доме тут же поднимался гвалт; если же происходило обратное — то и ссоры как таковой не было. Отец просто отворачивался от матери, даже если между ними вяло тек какой-никакой диалог, закрывался в себе и объявлял, что хочет побыть один.       Мама не всегда понимала с первого раза. Ей очень хотелось разобраться в том, в чём её обвиняли — и дверь в отцовский кабинет и по совместительству родительскую спальню несколько раз то открывалась, то вновь хлопала —       потом мама уходила на кухню, агрессивно гремя тарелками и с грохотом запихивая их в урчащую посудомойку, стукавшуюся крышкой от каждого её резкого движения.       Вместе с этим мама плакала. Она специально включала воду, чтобы этого никто не услышал — когда-то она плакала относительно громко, но на отца это не оказывало ни малейшего воздействия, и потому Шинобу решила прекратить.       Она просто стояла спиной ко всем, изредка грубо натирая мочалкой прилипшую и уже закостеневшую лапшу и ногой периодически толкала дверцу ящичка под раковиной туда-сюда, чтобы выбросить мусор.       …от школьного психолога он узнал, что проблема может быть в разных типах привязанности — или разных типах темперамента. Или в противоположных языках любви, или в разности характеров — на общем уроке Хаято задал вопрос очень уклончиво, чтобы никто не догадался, — так, просто полюбопытствовал из чистого интереса, — но, кажется, носатый мужчина в толстой оправе очков все понял.       Он просто сказал ему, что такое иногда случается. Иногда оно чинится. Иногда — нет. — Но желание должно быть у обоих, — с оттенком сочувствия в голосе добавил школьный психолог, и Хаято, сглотнув, благодарно кивнул.       Он хотел изучить много-много вещей в своей жизни — но о том, что его родители вряд ли когда-нибудь будут счастливы, предпочел бы не знать никогда.       Иногда неведенье — действительно благо.       …но не в случае, когда твой отец начинает странно себя вести.       По щелчку пальцев. Словно бы кто-то услышал его когда-то в раннем-раннем детстве загаданное желание на падающую звезду — хотя то, скорее всего, был просто мелькнувший огонек пролетавшего низко самолета, — и теперь в семье Каваджири воцарился мир.       Если люди не смогли измениться за десять лет — вряд ли у них получится сделать это за считанные дни. — Доброе утро, Хаято, — пожелал ему отец, внезапно выскочивший на него из коридора — дернувшись, Хаято заметил про себя, что ничего доброго в этом утре не было, и проскользнул в ванную. Там, привстав на носочки и подтащив маленькую табуретку, он почистил зубы — и скосил взгляд влево.       Его отец уже успел побывать здесь до него. Об этом свидетельствовало полотенце, отчего-то свернутое в аккуратный квадрат и сброшенное в помятую корзинку для белья — и блестевшая влагой бритва.       Обычная бритва. Обычная бритва — не та, которой обычно пользовался его отец.       Нахмурившись, Хаято агрессивно поводил щеткой в самом далеком углу верхних зубов — и, отплевавшись от навязчивого вкуса мяты, тоскливо пошлепал в сторону ванной. Он когда-то просил купить маму пасту со вкусом жевательной резинки — но она то ли забывала, то ли это было попросту невыгодно, — в общем, и просить он перестал.       Душевая лейка сверху зашевелилась, и на металлическом ободке проступили первые капли: зажмурившись, Хаято попрыгал на месте, едва не поскользнувшись — и взгляд зацепился за баночки со всякими шампунями, маслами, гелями и прочей вкуснопахнущей чепухой.       Кто-то прижал половину из них к стене, выстроив треугольником в углу — так, чтобы максимально уберечь их от воды.       …мама, конечно, иногда устраивала генеральную уборку, и такое могло быть её рук делом — но всё равно вызывало какой-то зловещий эффект.       Может, все из-за страшной манги, которую он читал с фонариком до двух часов ночи, накрывшись одеялом. Там был целый сборник историй: в одной призраки жили в обоях и затягивали туда обителей дома; в другой девушка заказала проклятие через Интернет, а в третьей — на земле появились злобные двойники, которые притворялись родственниками и друзьями главных героев, чтобы их съесть.       Правда, там ещё была и глава про какого-то могущественного вампира, который почему-то умел останавливать время или что-то типа такого — но её Хаято так ещё и не дочитал.       В общем! Наверное, возбужденное воображение подсовывало ему всякие странности, чтобы и он сам почувствовал себя персонажем крутой истории —       хотя в прочитанной им манге половина хороших людей умирала… Кхм. В общем, его история будет куда круче.       Закончив со всеми приготовлениями, тенью Хаято юркнул обратно в комнату, почти вслепую покидав в ранец учебники, пенал и пару тетрадок — натянув на плечи узковатую форму, мальчик выглянул из-за двери, и, убедившись, что вся территория чиста — затопал в сторону лестницы.       Открывшаяся сквозь зубья балясин картинка включала в себя тихо подпевающую радио маму, которая что-то колдовала над шипящей и пышущей паром сковородкой. Его отец в ожидании завтрака читал утреннюю газету.       …в целом, за исключением более или менее приветливой атмосферы — всё было в порядке?..       Ну, иногда же и на их улице должно быть какое-то подобие праздника?       Задумчиво разглядывая собственные ботинки, Хаято, не перескакивая через ступеньки, медленным шагом спустился вниз и, стоило его правой ноге коснуться пола, предчувствие заставило его резко поднять голову.       Мама колдовала над завтраком.       Отец читал газету.       Хаято мог поклясться, что кто-то из них точно пристально его изучал пару секунд назад. — Хаято! — окликнула его мама даже каким-то заботливым голосом, не отходя от плиты. — Будешь завтракать? — Нет, — буркнул он, нахлобучившись, и поспешил к выходу. — Нет, спасибо, — мягко поправил его мужской голос, и только погодя Хаято узнал в нем собственного отца.       Если Косаку когда-то и учил его манерам — то только в достаточно раздраженном и одновременно безразличном ключе. Этот же тон больше напоминал смесь нравоучения и заботы — и этот тон был чертовски неестественным. — Нет, спасибо, — замерев, повторил Хаято, и, не отцепляясь взглядом от отца, добрался до прихожей, едва не споткнувшись.       Пока шнурки всячески сопротивлялись его попыткам вставить их кончики в проделанные для этого дырки, кухонный стул успел скрипнуть и проехаться по паркету.       Глухо цокнула керамическая чашка по жестяному дну раковины.       Паркет сухо прогнулся под чьими-то шагами. — Осторожнее, Хаято, — рука отца тяжело легла ему на плечо. — Мы же не хотим расстраивать твою маму?       …сглотнув, мальчик недоверчиво кивнул и, сдернув с вешалки свою желтую панамку, ринулся с места, бросив нечленораздельные прощания напоследок.       …ладно-ладно-ладно. Может быть, его отец попытался что-то исправить. В конце концов, его мама же пыталась!       И все сюжеты страшной манги тут совсем не при чем.

═══════ ▷ ▷ ▷ ═══════

      Мальчишка являлся источником поверхностного раздражения.       Возможно, причиной тому послужила его некоторая бестактность. Какие бы отношения ни складывались в семье, базовые правила приличия следовало соблюдать: но Хаято Каваджири наотрез отказывался выплевывать из своего рта даже малейший намек на приветствие.       Возможно, все дело заключалось в переходном возрасте. Правда, не рано ли начался такой период: исходя из его немногочисленных познаний, Кира Йошикаге предполагал, что вся такая свистопляска с детьми начинается исключительно двумя-тремя годами позднее? Или это был очередной из тех бестолковых этапов жизни ребенка, который, как и все остальные, сопровождается только новыми трудностями и капризами?       …если задуматься, примерно в такие же годы он впервые почувствовал, чего на самом деле не хватает его жизни?.. Вряд ли желание было осознанным; первое убийство он совершил многим позже. Но стремление к настоящей красоте и эстетике, чувство прекрасного — возможно, именно в это время.       Кто знает, быть может, и этот мальчик испытывал нечто подобное. Что обычно происходит с малолетними людьми в этом возрасте? Первый интерес к женщинам? Корректнее — к девочкам, впрочем, он не мог говорить за Хаято.       К женскому полу. Или основной сферой увлечения сейчас являются новомодные игры с едва-едва выпущенной приставки, напоминавшей ему бестолковый и отвратительный в плане декора кусок пластика?       Какими бы ни были желания Хаято Каваджири, у его «отца» одно точно было: чтобы мальчик перестал трепать его нервы своим вечно мрачным и недовольным видом.       Ему было бы абсолютно наплевать на то, как себя чувствует этот Хаято Каваджири, если бы его всецело угнетающий здоровое общество вид не вызывал смутные сомнения и не провоцировал бы отсутствие всякого умиротворения в жизни.       В конце концов, Йошикаге просто очень хотелось, чтобы его никто не трогал.       Хаято же спокойному сидению в своей комнате предпочитал сидение беспокойное: подозрительно прищурившись, показывал оттуда нос только для того, чтобы, будучи замеченным, тут же юркнуть обратно — когда малец выходил в школу, он точно испилил его вдоль и поперек своим напряженным взглядом.       …он что-то сделал не так.       Нет. Он что-то сделал не так?       Он почти не оставлял никаких следов. Он мог бы поклясться, что все вещи этой женщины, которые подверглись его проверке — все они остались ровно в том же раздражающем беспорядке, в каком и валялись до этого. Он, заметьте, переборол абсолютно естественное желание упорядочить весь этот хаос, и даже пальцем не трогал мать этого отпрыска.       …возможно, он должен был её — трогать?..       В этом общебытовом плане. Целовать по утрам, обнимать при пробуждении — люди в воображении Йошикаге проделывали эти операции настолько нескладно, что он бы принял их за странноватых аморфоподобных существ, натянувших человеческую шкуру.       Когда-то он даже обжимался со своей будущей подружкой. Точнее, та девушка считала его своей подругой до того, как стала ею в том смысле, который был знаком Кире Йошикаге.       Это было… странноватым опытом. Изгибы той девушки никак не хотели складываться в его руки, и вообще они представляли из себя какой-то угловатый набор костей и мышц, который прижимался к его груди спиной и ожидал, что он как-то обовьет его своими руками, как какой-то плющ.       Он прекрасно знал, что из себя представляют объятия. Просто люди, в основном, были достаточно нескладными и имели не совсем удобные формы для того, чтобы с ними обниматься.       Сама мысль о том, что ему придется проделывать подобные движения в пространстве, вызывала тревожное и не самое приятное чувство, поэтому «Косаку Каваджири», тщательно проанализировав информацию и поведение своей «супруги», пришел к однозначному выводу.       Нет, в этой семье не было принято обниматься, обжиматься и целоваться по утрам, и, слава Богу, никто от него этого и не ждал.       Но если не отсутствие действия: что же в его поведении могло насторожить пацана? Что он делал не совсем так, как это делал Косаку Каваджири? Настоящий — бывший Косаку Каваджири, судя по всему, во многом вел себя просто крайне глупо, и потому он и не мог инстинктивно нащупать правильную линию поведения.       «Косаку Каваджири» и так ограничил весь спектр своих действий самыми базовыми вещами. Он вставал с постели, чистил зубы, принимал душ — и он был уверен в том, что его прообраз предпочитал именно такой вид омовения ванной, ведь в этот угловатый таз взрослый мужчина с трудом помещался, — он желал своим «домочадцам» доброго утра, завтракал и отправлялся на работу.       После выхода порою он делал вид, что забыл пачку сигарет или зажигалку: судя по найденным во внутренних карманах пиджака уликам, Косаку Каваджири входил в число курильщиков. К счастью — на этот раз, действительно к счастью, — у него был малолетний ребенок, и никаких пепельниц ни в рабочем кабинете, ни в столовой обнаружило не было, и вредить легким ради сохранения имиджа не пришлось.       И на том… спасибо.       После работы он делал все то, что делают обычные люди в свободное время: собирал все разбросанные вещи, проводил поверхностную уборку для того, чтобы не допустить накопления пыли и грязи; немного читал, приводил себя в порядок перед сном, чтобы утром не выглядеть осунувшимся; заготавливал одежду на утро, заранее собирал портфель — и ему хотелось безжалостно избавиться от этого дрянного кожзама, но нужно было хотя бы немного потерпеть до обновки; — одним днем он помог «супруге» с благоустройством сада и — и слушал новости по радио. После новостей он слушал по радио вечерний музыкальный сет. Выполнял легкую зарядку на следующее утро, повторял весь цикл с самого начала, изредка заменяя чтение на неспешную прогулку или притворную игру с кошкой, — ладно, в общем и целом, игра с кошкой была одним из наиболее естественно получавшихся действий из этого списка.       Под предлогом уборки он даже залез на чердак и в подвал, тщательно изучив каждый угол этого пространства и получив ещё больше информации.       Пока где-то наверху вещал Хиросе Куме, переключавшийся с экономики «потерянного десятилетия» на последние успехи национальной сборной на бейсбольном поприще, Йошикаге Кира, приняв на себя максимально ностальгический вид из всех, что сумел воспроизвести, спокойно листал скромные семейные альбомы.       В бумажных кармашках покоились запасные негативы; под липкой глянцевой пленкой, с убористыми подписями черной гелевой ручкой — разложены фотографии. Младенец в слюнявчике на руках у уставшей, но вяло улыбающейся женщины: пожилая дама с кольцами морщин вокруг глаз кладет ей руку на плечо, а — вероятно, дедушка Хаято — притулился чуть в отдалении. Косаку Каваджири на этом кадре узнать несложно: он тянет руки к своему ребенку так неловко, будто бы опасается переломать ему все кости одним касанием.       Многие из фото абсолютно бесполезны. На них изображены то традиционные церемонии, то какие-то летние поездки, и почти никаких актуальных данных из них не вычерпать: в 1994 году семья Каваджири отправлялась в Осаку, а в 1996 была на неопределенном побережье, начинающемся на «Та» — скорее всего, на полуострове Идзу. Поездки были немногочисленными — или недостойными запечатления на пленке.       Когда очередная страница с потрепанными кимоно и уставшей рожей ребенка, держащего красно-белый титосэ-амэ, перевернулась и показала ему целый ряд незнакомых лиц, лестница за спиной скрипнула дважды.       Слишком громко для мальчишки. К нему определенно приближалась Шинобу Каваджири. — Что ты ищешь? — сходу с долей подозрения полюбопытствовала женщина, и, немного поразмыслив, Кира Йошикаге все-таки предпочел приподняться и медленно повернуться в сторону её голоса.       В конце концов, это было достаточно — уважительным и ожидаемым от него маневром. — Я спустился вниз за инструментами, — разъяснил он этой совершенно невовремя потревожившей его «супруге», инстинктивно прослеживая за каждым микродвижением её лица. — Ручка шкафчика в ванной немного разболталась.       И, кстати, вот это уже ложью не было. Кто в этом доме вообще следил за порядком? — …пока искал — наткнулся на эту вещицу.       Просканировавшая его недовольным взглядом Шинобу несколько расслабилась и, наконец прервав напряженный зрительный контакт, уставилась на помятую белую обложку фотоальбома. — Неудивительно, что ты так долго копаешься, — то ли пожаловалась, то ли просто пробурчала женщина, кивнув куда-то наверх. — Инструменты всегда лежали на самой верхней полке. Ты просто их уже года три как пальцем не касался…       …       …он воздержится от любых комментариев.       Скорее всего, его «жена» попросту драматизирует и гиперболизирует, как-то — наверное, им свойственно.       Ожидая, что Шинобу, выстрелив ещё несколькими претензиями, наконец удалится, Кира Йошигаке здорово ошибался.       Его «супруга» избрала иную стратегию: вновь привычно-угрожающе приблизилась, будто бы вымеряя каждый свой шаг; заглянула через плечо в раскрытый фотоальбом, заставив его рефлекторно чуть пододвинуться, и начала уже сама листать так тщательно изучаемые им страницы в совершенно хаотичном порядке, не давая и секунды на то, чтобы рассмотреть действительно важные детали.       Вместо этого она начала перечислять целую кучу бестолковых событий. Вот Хаято на фоне рисового поля, а вот он же, с бабушкой, на фоне гор, а вот его первый велосипед, а вот он съел дедушкин острый суп, а вот он же под целой гирляндой флажков-карпов, а вот сама Шинобу, когда сходила в парикмахерскую, решив сменить стиль, и ей всю голову вот прямо-таки изгадили, и как назло, нужно было идти на школьный спортивный праздник, и смотрелась она там, как чучело какое-то, и вообще стыдно, Косаку, отдай, я лучше это сожгу!       …главное, чтобы своим энтузиазмом она не спалила весь дом. Все остальное его мало беспокоило. — Тут нет почти ничего интересного, — в какой-то момент заметила Шинобу, и робкая улыбка у неё на губах, вздрогнув, растворилась, как водная рябь. — Твои фотоальбомы я складывала в другое место.       Помедлив, женщина отвела взгляд куда-то вбок и предложила ему помощь в поисках. — Буду тебе благодарен.       Почти беззвучно хмыкнув, Шинобу отправилась копаться в явно пропавших коробках с чаем, консервах и банок с подозрительными соленьями, которые издалека напоминали ему чьи-то мумифицированные внутренности.       Единственное, что Кира Йошикаге успел отметить за это сверхскоростное перелистывание страниц — так это то, что отец семейства с каждым разворотом на них появлялся все реже и реже.       Раз в семнадцать-двадцать фотографий. Чаще всего — в кругу семьи. Одиночных кадров почти не было, на школьных мероприятиях чаще всего не присутствовал.       Замечательно. Эту черту с Косаку Каваджири он с радостью разделит. — Вот, — победоносно объявила Шинобу, протягивая ему какую-то обжеванную книжонку с выцветшим золотым окаймлением.       Стоило ему взять этот непрезентабельный альбом в руки, как Шинобу — то ли умышленно, то ли непроизвольно, — слегка коснулась его ладони похолодевшими от копания в подвальных завалах пальцами. — Выпей чай. Тебе нужно согреться.       Шинобу резко подняла голову, и глаза у нее чуточку расширились: приподняв бровь, она поморгала и, отчего-то растеряв весь свой пыл, закивала и удалилась прежде, чем он успел её поблагодарить.       …это — к лучшему. Он успеет запомнить почти все значимые лица, появлявшиеся на кадрах более трех раз. Он сопоставит их внешность с подписями на засвеченных картинках, он найдет их имена в телефонной книге — он выучит назубок каждого из тех, кто пребывал в близком окружении Косаку Каваджири, и лучше бы этому идиоту оказаться законченным интровертом.       Выучить наименования его коллег и без того было очередной гнетущей задачей.       …и его попросту заставили этим заниматься. Ему не оставили иного выбора, кроме как принять на себя жизнь какого-то никчемного клерка, который не озаботился даже тем, чтобы оставить после себя хоть сколько-нибудь значимые следы пребывания.       Кира Йошикаге довольно-таки часто за прошедшую неделю ненавидел жизнь, которой был вынужден подражать — но порою она не вызывала у него нестерпимого отторжения.       В редкие моменты, когда никто из обитателей дома по адресу район Тайхаку, Томизава, 2-й квартал, блок 12-7, не доставлял ему проблем — что случалось примерно три раза в сутки на полчаса ровно, — в такие редкие моменты жизнь даже начинала казаться ему более или менее спокойной.       Терпимой. Это было наиболее подходящим словом. Терпимой.       Более всего её омрачали только подозрительные расспросы этого мальчишки, которому, видимо, не успели разъяснить, к чему приводит излишнее любопытство.       Вечером субботы, во время размеренного чаепития он изучал скромную корреспонденцию, адресованную не-его имени и состоявшую, по большей части, из рекламных буклетов. Сложенные в ровные квадраты, они отправлялись в две стопки — те, которые в теории могли заинтересовать его «супругу», наподобие скидочных купонов или распродаж чрезвычайно ненужных вещей — и те, которые не стоило даже пускать в печать. — У вас же скоро годовщина свадьбы, да? — загадочно и подозрительно промолвил не менее загадочный и подозрительный Хаято, подкравшийся к нему чуть ли не из-под стола, и волевым усилием Кира заставил бумагу в его руках не дрогнуть. — Верно. 18 июля.       …его нельзя было подловить на таких банальных вещах, как чьи-то там годовщины, дни рождения, имена родителей и полученные дипломы школы и университета — так что мелкий засранец мог подавиться своими бесплодными проверками. — Раньше вы уезжали куда-то, если дата выпадала на выходные. Пап, а ты уже решил что-нибудь по этому поводу?.. — …Ещё нет.

═══════ ▷ ▷ ▷ ═══════

      «Ещё нет».       Так бы и ответил его отец. Ничего подозрительного. — А-а как думаешь, куда вы поедете? Если честно, я хотел бы с вами… Тут так жарко будет летом, да и каникулы, все-таки…       «Я подумаю над этим». — Я подумаю над этим.       Лицо его отца не изменилось ни на мгновенье. Он точно так же не отрывал взгляда от своей почты, которую рассортировывал по какому-то неугадываемому и неоднозначному принципу — раньше отец так не делал, и уж тем более, он не делал этого на кухне, но —       но ко всему остальному было не докопаться.       Да и не то чтобы ему очень хотелось докапываться! Ему просто хотелось понять, что вообще у них происходит!       Мама стала даже собирать бенто отцу в дорогу: тот, конечно, неуклюже и неловко отказывался, но один раз она его все-таки продавила; их лужайка выглядела так, будто бы туда пригласили целую труппу профессиональных садовников; их дом был УБРАН, и убран настолько, что постепенно каждая вещь находила в нем свое неизменное место; его отец зашел ПРОВЕРИТЬ его домашнее задание и степень его готовности, и если когда-то параллельные реальности казались Хаято тем, что преподают только где-то в университете — да сейчас бы он готов был привести свой личный опыт в качестве доказательства их существования.       Конечно, он вообще ничего не понимал в том, как параллельные реальности работают. Может, они включают в себя чрезвычайно организованных родителей, которые наконец нашли какое-то подобие общего языка, и они всё ещё включают в себя маму, которая периодически шпыняет тебя за слишком долгое сидение в своей комнате за закрытой дверью.       Он на эту дверь вообще замок бы повесил. Тревожно-пульсирующее ощущение где-то в груди постоянно подсказывало, что в его крепость отец теперь может без всякого зазрения совести зайти, со стуком, который присутствует чисто номинально — р-раз, и всё, всё, он уже тут!       Нахмурившись, Хаято поджал губы и ещё раз попытался отыскать в выражении лица своего отца хотя бы какую-то подсказку.       Выражение не выражало абсолютно ничего.       Ни любви, ни привязанности, ни раздражения.       …и это тоже было отличительной чертой, выступавшей не в пользу его разыгравшегося воображения. — Ла-адно, — как будто бы обиженно протянул Хаято, уповая на то, что в случае, если его отец все-таки настоящий — а на это указывал десяток-другой симптомов, — то он хотя бы не станет разбираться в причинах неуёмного энтузиазма собственного сына по поводу предстоящих семейных поездок.       В конце концов, Хаято со своей семьей предпочитал вообще не разговаривать.       …возможно, это его одним прекрасным утром просто закинуло не в свой мир? Возможно, это он был страшным подкидышем-перевертышем из своей версии мира, более печального и, в общем-таки, грустного?       Думать становилось тяжело, а вдумываться в происходящее — ещё тяжелее. От многоуровневых гипотез его голова быстро начинала пухнуть, и хоть какие-то учителя мельком и отмечали его какие-то там «аналитические способности», этот раунд Хаято со скрипом готовился записать в позорные поражения. — …не забудь заказать цветы заранее! Из-за праздника у нас тут всегда очереди, — напоследок мальчик закинул последнюю удочку, ловко проскользнув у отца под локтем и потопав к лестнице.       «…хорошо, спасибо». — …хорошо, спасибо.       …вот и все.       Ему просто показалось. — Не тебе не стоит беспокоиться, Хаято. Июль — самый сезон для голубых колокольчиков. Думаю, что мы с тобой успеем подобрать хороший букет.       ...       Сделав ещё один шаг вперед, Хаято Каваджири ненадолго остановился, разглядывая собственные бледно-голубые носки, из которых кое-где торчали рваные нитки.       Обернуться он не решился.       ...первое: его отец почти никогда не предлагал сделать что-то "вместе".       ...второе: его отец не знал любимых цветов его матери и не стал бы ими интересоваться.