Часть 3

Мы подошли к её дому, и он и правда был той самой старой версией, ещё до того, как... Лебеди, которых смастерил её дед из старых шин, всё так же красовались на своих местах, словно свежевыкрашенные. Я вспомнил, как новые хозяева при переезде переделали дверь, поставили новую, железную, а сейчас передо мной снова была та старая — деревянная, рыжая, с облупившейся краской у ручки. Сам дом был выкрашен в странный жёлто-оранжевый цвет — не едкий, но запоминающийся. Вход был через небольшую пристройку, где раньше держали скотину. Мы зашли внутрь. Как всегда, темно. Здесь было всего пара маленьких окошек, и чтобы включить свет, нужно было точно знать, где именно висит лампочка. Я услышал, как Манюша дёрнула за цепочку и раздался щелчок. Свет наконец окрасил всё в тёплый, чуть желтоватый цвет. Мы молча прошли дальше, через ещё одну дверь, уже в коридор. Он тоже был маленькой пристройкой. Здесь стоял стол, на нём — вёдра с водой, питьевой, белые, чистые, немного покоцанные бытом. На одном из них — алюминиевая кружка. Здесь всегда можно было зачерпнуть воды и попить. Рядом — крючки с верхней одеждой, а на полу коврик, заваленный обувью: от маленькой до большой, от летней до зимней. Манюша поставила своё ведёрко под стол. Снова дверь. Теперь в террасу. И ещё одна — уже прямиком в дом. Планировка у таких избушек мало чем отличается друг от друга. В тёплой части дома, отделённой тяжёлой, добротно утеплённой дверью, стояла большая белая печь, такая же, как и у нас, только расписная. Правда, узор местами уже потрескался. Машуля сразу включила газ и поставила чайник. Стол у них был немного больше, чем у нас, а с одной стороны, у стены, стоял диван. Удобно, наверное, завтракать, сидя за столом на диване, а не на табуретке, которая вечно норовит наказать тебя за лишнее телодвижение. Я опустил Томаса на одну из подушел и вернулся к ней. Она стояла у плиты спиной ко мне и смотрела вниз. Я сел рядом, положил шоколадку на стол и только тогда понял, что мне остаётся одно — ждать. — Двадцать шестое июля, — тихо сказала Манюша минут пять спустя, развернулась, упёрлась руками в кухонный гарнитур и, ловко запрыгнув на него, села поудобнее. — Что? — спросил я, нарушая повисшую после её слов тишину и всё ещё не понимая, о чём речь. — Двадцать шестое июля, — она подняла на меня взгляд. — День моей смерти. — Хах… — нервно усмехнулся я. Да какой ещё смерти. Вот ты, передо мной, живая, тёплая. — Я смогла продержаться не больше месяца, — продолжила она. Я в спешке потянулся к ней и взял её за руку. Тёплая. Правда тёплая. — Манюш, я не понимаю. Какая ещё смерть? Ты о чём? — я смотрел на неё, видя, как тяжело ей даётся этот разговор, и чуть сильнее сжал её ладонь. — Илюш, ты тоже… — она запнулась. — Умер? — немного озадаченно спросил я. Она лишь кивнула и снова уставилась в пол. — Пятнадцатого августа, — тихо сказала она в ответ, сжимая мою руку. — Только чуть больше двух лет спустя. Я надеялась, что твоя жизнь… будет долгой, полноценной. Ведь ты как никто этого заслужил. Вот только… смерть решила иначе. Слёзы потекли по её щекам. Она высвободила руку и закрыла лицо ладонями. Я поднялся и обнял её, поглаживая по спине. Томас мяукнул и потянулся. Манечка уткнулась мне в плечо, и я кожей почувствовал, как сыреет футболка. Не мог поверить, что нас больше нет. Если то, что она говорит, правда, значит, все здесь… и бабуля тоже. Но почему я ничего не помню? Вообще ничего. Если бы бабушки не стало, я бы точно знал, когда и почему. Как же так вышло? Из раздумий меня выдернула она. Точнее, то, как сильно она вздрогнула и зашмыгала носом. Я переместил руку ей на затылок и обнял крепче. — Даже если так, то это уже случилось, и переживать о том, чего не изменить, зря не стоит, — я чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё. — Зато я тебя снова увидел. И безумно этому рад. Я… прости меня, пожалуйста. Я не знал, что ты… Я только помню, как спрашивал у соседей и у всех в деревне, но никто не знал, куда ты делась, а родители твои больше так и не приезжали. Мань, я… — Нет! — крикнула она. — Это ты прости меня, я… должна была… я сама… Дальше я почти не мог разобрать её слов. Она всхлипывала через каждое, захлёбывалась, хватала воздух ртом и тихо хныкала, уже не пытаясь сдержаться. Потом схватила меня обеими руками за предплечья и отстранила, подняв на меня залитый слезами взгляд. Я чуть выпрямился. Она следом нервно принялась развязывать фенечки на запястьях, но те не поддавались. Тогда она резко выдвинула ящик под собой, достала нож и просто разрезала их. Фенечки упали на пол. И тогда я увидел на её руке шрам — тонкий поперёк запястья. А рядом со шрамом темнел непонятный символ. Такой же, как у дяди Бори на шее. На улице раздался гром. Где-то вдалеке сверкнула молния. Похоже, опять ливень застанет нас врасплох. Под стать атмосфере и настроению. Ни добавить, ни убавить. — Не… могла терпеть больше. Если бы я только была такой же сильной, как мама, то… не сдалась бы так быстро. Прости. Чайник, красный в белую горошенку, засвистел. Я потянулся одной рукой и выключил конфорку. — Больше и не придётся, я тебе обещаю. Никому не позволю впредь тебя обидеть. — Я снова обнял её и уткнулся носом в волосы. Пахло от них, как и прежде, яблочным шампунем. Не знаю каким именно, но её волосы всегда пахли именно так. Значит, это и правда она. Мне не мерещится. Выглядит такой живой. Удивительное место, конечно. Да и чёрт с ним. Похер, что я уже… Главное — что ждёт нас дальше. А эта неизвестность и вправду пугает. Не знаю, сколько мы так простояли — минут двадцать или целый час. Дождь разошёлся не на шутку, барабанил по брёвнам дома, по стёклам, по крыше. Ветви с листьями шелестели и извивались от порывов ветра, гнулись, удерживаемые корнями где-то глубоко под землёй. Спустя время натиск всё же начал стихать, и тучи постепенно растворились. — Люш… Я и забыл это прозвище. Когда нам было по три года, Манюша не могла выговорить моё имя. Как сейчас помню: мы играли в песочнице у моего дома, я добровольно отдал ей лучшую красную пластмассовую лопатку, что у меня была, а сам ковырялся какой-то палкой. В благодарность она слепила почти идеальный куличик. А в то время мне большего и не надо было. От восхищения её талантом я заорал на всю улицу. Думаю, мама тогда чуть инфаркт не схлопотала от неожиданности. — М? — не открывая рта, вопросительно промычал я, не отстраняясь. — Совсем про чай забыла. Давай присядем. На её последних словах я нехотя отошёл. Машута спрыгнула со столешницы, открыла шкафчик над собой, достала пару кружек и пакетики чая. Я помог ей налить кипятка, и вместе мы уселись на диван, где вовсю развалился и спал Томас. Вот ведь получается, бедняга тоже потерял все свои девять жизней. Надеюсь, пушистик, тебе не было слишком страшно в конце. Мне до ужаса хотелось узнать, что произошло с Манюшей, но спросить я не мог. Не мог позволить себе снова заставить её плакать. Я ж не глупый, два плюс два сложил и так понял, как именно она ушла. Но почему? Что стало причиной? Неужели одной тоски хватило? — Что ты не смогла стерпеть? — и сам не сразу понял, что сказал это вслух. Не хотел, честное слово. Вырвалось. Я просто… — Нет, я… — А… — она выдохнула и сделала глоток. — Шоколадка вкусная. Мне её подарили за старания. Знаешь, чем дольше ты здесь находишься, тем реже ощущаешь вкусы, запахи. Любые чувства притупляются, а потом и вовсе пропадают, ведь всего этого здесь нет. А то, что ты ощущаешь — вкус чая, конфет, — это твои воспоминания. Которые потихоньку рассеиваются. И чем дольше ты здесь, тем сложнее становится. Она потянулась за сладким. Я только сейчас разглядел упаковку — вся на иностранном языке. Кажется, немецком. Выглядело дорого. — Попробуй. Она отломила кусочек и протянула к моим губам. Я послушно взял его зубами и стал жевать. Такую я ещё ни разу не пробовал. — Вкусная, — сказал я и отпил чаю. — У неё есть вкус, потому что она… особенная. Когда мы были у тебя в гостях, я не могла чувствовать вкус еды, потому что забыла его. Но сейчас чувствую, какая она сладкая. — Значит, ты помнишь, какой шоколад на вкус? — решил уточнить я. — Нет, не помню. Просто… скажем так, эта шоколадка волшебная. Мне её подарила хозяйка этого места. За помощь с домом тёти Люды. Я во многом ей помогаю. И она мне — иногда. Маша потянулась к коту и погладила его сонную мордашку, едва касаясь пальцем. — Хозяйка места? — Да. Голодная. Это она создала это место. А я… одна из упровляющих. За то, что мы с дядей Борей сделали, теперь мы помогаем здешним не сойти с ума: прибираемся, наводим порядок. В общем, следим за многим. Ах да, дядя Боря. Значит, он тоже сам решил уйти из жизни и оказался здесь. Теперь многое вставало на свои места. Даже то, почему на семейных посиделках эту тему всегда обходили стороной. — Стерпеть… я не смогла издевательства отчима. Я знаю, тебе интересно. Думаю, логично задаться вопросом, почему я так поступила. Так вот, пока дедушка был жив, он боялся издеваться надо мной и над мамой, а как только его не стало, перестал сдерживаться. За месяц на мне не осталось живого места — синяки, побои. Маме тоже досталось. В итоге… думаю, ты понимаешь. Она отломила ещё кусочек шоколада, макнула его в горячий чай, чтобы подтаял, и только потом откусила и медленно прожевала. — Мне жаль, — я виновато посмотрел на неё. И как я мог такое упустить? Вот же болван, ей-богу. Ещё и другом себя её называл. Господи, не понимаю путей твоих неисповедимых. Ебануться можно, если даже столь светлые душой люди страдают. Мы просидели так до позднего вечера, вспоминая моменты детства, когда казалось, что всё только впереди и мы всё ещё успеем. Я не хотел, чтобы она одна ночевала в доме, и снова позвал её к нам. Манюшино «да» чуть ослабило боль и тревогу, скопившиеся на сердце, словно стопка книг на хлипком кофейном столике — ещё немного, и всё бы рухнуло. Мы вместе шли по тёмной улочке, освещённой лишь одиноким деревянным столбом в чёрных проводах. Дома, думаю, по моему взгляду бабушка сразу поняла, что мне уже всё известно. Как только я вошёл и захлопнул дверь, она подошла и обняла меня крепко, как никогда раньше. — Внучок мой, солнышко ты наше… Прости меня, старую, и маму свою прости. Не держи на нас зла. Впервые голос её был тихим, не таким громким, как раньше. Пока мы сидели за столом, она подтвердила слова Маши: умерла она примерно год назад, но старалась приглядывать за мной как могла. Оказывается, когда живые вспоминают умерших — плохим ли, хорошим ли словом, — те получают возможность подглядеть, что творится в мире живых. Единственное, чего я всё ещё не мог понять, — как умер я.