Часть 4

Мы снова легли рядом, если так вообще можно выразиться. Если подумать, Манюша — вторая девушка, с которой я спал так близко. Первой была… как же её звали? Мне тогда, кажется, было лет шесть. Мы поехали на юг с каким-то очередным маминым ухажёром. Странный дядька. Не могу сказать о нём ничего плохого, ни хорошего. Но вот его друг, дядя Валера, показался мне крутым. Хотел бы я себе такого батю. Так вот, в палатке я спал с его дочерью и её мамой. Видимо, моей нужно было уединиться. Не осуждаю, все мы люди. Но помню, как не по себе мне тогда было и как я тихо плакал в подушку, думая, что я здесь лишний. Если честно, это чувство меня так никогда и не покинуло. Всю жизнь я был будто не на своём месте. Тётка без умолку твердила, что я испортил матери жизнь. А потом, конечно, делала круглые глаза и уверяла, что такого не говорила и это я всё выдумал. Хоть я маме и не был особенно нужен, я всё равно её люблю. И немного грустно, что не смог с ней попрощаться. Зато теперь я хотя бы не буду для неё балластом. Печалит ли меня, что я умер? Даже не знаю. Может, я всё ещё не до конца осознал всю трагичность ситуации. Но впервые за долгое время, ещё даже при жизни, именно сейчас я почувствовал облегчение. Каюсь, неизвестность до сих пор держала меня на мушке, уже положив палец на курок. Но мой внутренний пофигизм наконец вырвался на свободу, по дороге пристрелив парочку страхов и ещё столько же дурацких мечт, что у меня были при жизни. Если честно, я вообще удивлён, что такое место существует. Это рай или ад? И какой бог в итоге оказался прав? Один? Зевс? А может, Перун? Эх… — Не спишь? — спросила Манюша и заворочалась под одеялом. Оно едва слышно зашуршало. Кажется, она услышала мой вздох. — Неа, — прошептал я в ответ. Я был безумно рад, что именно она сейчас рядом. Только поэтому и держался. Может, если бы не она, я бы уже и правда с катушек слетел. Унёсся бы куда глаза глядят, за горизонт, лишь бы не верить. А так… не могу же я перед ней расклеиться. Спасибо. Спасибо, что ты здесь со мной. Снова шорох — и я почувствовал, как моей головы коснулась тёплая рука. Почти горячая. Такая маленькая, но в то же время такая могущественная, раз может одним прикосновением наполнить меня силой, о которой я даже не подозревал. — Мёртвые не спят, — призналась Манюша. — Но тебе стоит отдохнуть. Закрывай глазки. Она всё так же нежно прокладывала пальцами путь сквозь мои вьющиеся светлые волосы. Я отключился почти сразу. Даже не успел пожелать ей спокойной ночи — очередная моя оплошность. Нельзя, ни в коем случае нельзя забывать про эти священные слова. Потому что однажды мы скажем их в последний раз. И именно этот раз потом остаётся с кем-то навсегда. *** Проснулся я рано, открыл глаза и увидел перед собой её. Ту, что не покидала мои мысли даже во сне. Её волосы щекотали мне лицо, а отдельные пряди лежали совсем рядом. Как же ты прекрасна. Вечность бы тобой любовался. — Маня, — едва слышно произнёс я. В ответ она улыбнулась. За окном только-только начало светать, и я видел, как слабый свет еле озаряет комнату. — Пойдёшь со мной? — так же шёпотом спросила она. Я только кивнул. В этот момент она отстранилась и села на край моей кровати. — Знаешь, а тебе идёт, — она потянулась к моим торчащим волосам. — С короткими ты выглядел уж слишком по-пацански. Как гопник за гаражами, — усмехнулась она. Да, давно я не стригся. Оброс весь. По-моему, с того самого момента, как не стало бабули. Кажется, я что-то постепенно начинаю вспоминать. Точно. Её похороны были двадцать третьего декабря. Она так ждала нас у себя на Новый год, мы ведь всегда собирались здесь всей семьёй, и не дождалась. Я корил себя всё это время, хотя разве мог что-то исправить? Мог. Хотя бы быть примерным внуком. Помогать. А что я? Позорище тебе, Илюха. Тогда я, помнится, проревел сутки, а может, и больше. Впервые понял, что такое опухшее лицо и настоящие душевные муки. Какая-то шестерёнка внутри меня тогда надломилась. А может, и не одна. В ту зиму семья в последний раз собралась у её свежей могилы. А потом каждый разбежался по своей норе и больше не высовывался. Мы стали чужими. Незнакомцами. Моя бабуля была старенькой, немного погнутой жизнью, но всё же такой надёжной скрепочкой, что держала вместе наши исписанные белые листы. А я ведь хотел семью. Нормальную. Такую, где двоюродный брат зовёт в гости на выходных. Где даже тётка, что гнобила меня полжизни, могла бы однажды соизволить набрать номер и спросить, как я. Было ли такое хоть раз? Нет. И теперь уже не будет. Всё, что у меня осталось от жизни, — это море любви, которое я так никому и не подарил, хотя очень хотел. И тоска по тому, чего у меня никогда не было. *** На улице зябко. Хоть и лето, но ночь выдалась прохладной. Быстро собравшись сам, я накинул на плечи Манюши фуфайку — самую приличную, что висела на крючке у шкафа. Сам же натянул дедову жилетку, которая до сих пор висела на спинке стула у его кровати, как память. Она мне всегда нравилась. По-моему, бабуля сшила её из старого ватника, тёмно-синего, почти выцветшего. Я в детстве мечтал надеть её, когда вырасту, и снова полезть перестилать крышу, только уже без него. Что ж, хоть часть этого теперь сбылась. Не знаю, кто из нас был зачинщиком этой затеи, но выбрались мы через окно. Я вылез первым, а потом спустил вниз свои полтора метра счастья. Лёгкая, как пушинка. И в сотню раз милее всего, что мне вообще доводилось держать в руках. Лишних вопросов я не задавал, просто шёл рядом и время от времени поглядывал на неё краем глаза. Кажется, она довольна. Надеюсь, хотя бы немного тем, что рядом с ней именно я. Мы дошли до старой избушки на краю деревни. Говорили, здесь когда-то жила ведьма. Якобы она прокляла целое поколение мужчин одной здешней женщины за то, что та увела у неё мужа. Не знаю, правда или нет, но дом и вправду немного жутковатый. Без стука мы прошли через скрипучие серые ворота. Утренняя роса моментально промочила мои кроссовки насквозь. Я первым дёрнул за ручку входной двери и увидел перед собой то, что домом назвать было сложно. Куча вещей, всё перевёрнуто, повсюду клочья тряпок, бумаги, какая-то рухлядь, будто по комнатам прошёлся ураган. И только на единственном чистом подоконнике стояла маленькая деревянная ваза. А в ней — букет сирени. Небольшой, но такой яркий, что он буквально выбивался из этого хаоса. Манюша осторожно пробралась внутрь, перешагивая через разбросанное, схватила вазу обеими руками и поднесла ко мне. — Пахнет, — улыбнулась она. Я накрыл своими ладонями её руки, державшие дерево, и наклонился ближе. И правда. Запах был такой яркий, что даже немного навязчивый. Ах да, точно. Видимо, это такой же предмет, как и шоколадка. Значит, Голодная оставила его здесь? — Прибраться нужно? — я оглядел фронт работы. М-да. Будь я живым, моя спина уже вопила бы о помощи. Но мёртвым это, видимо, только снится. — Мхм, — она поставила вазу обратно. — Здесь жила баба Фрося. К сожалению, её совсем не стало. — М? — Чем дольше ты здесь, тем сильнее сходишь с ума. А это всё — следствие. Баба Люда тоже в последнее время страдала, мы пытались ей помочь, но её внучка опередила нас. У неё родилась правнучка, Полина. Теперь баба Люда вернулась обратно к живым, только уже с новым именем. А вот Фрося не дождалась. И рассеялась. Душа не выдержала оставаться здесь дальше и распалась на осколки. *** — Боишься? — спросил я. Я заметил, как она опустила взгляд на старую детскую игрушку, валявшуюся под ногами. Загрустила. А может, и правда испугалась? Не думал, что души могут исчезнуть. Да бог с ним, я раньше и не знал толком, что душа вообще существует. Опять что-то новое для себя открыл. — Теперь да, — тихо сказала она себе под нос. — Сначала всё ненужное и поломанное надо вынести во двор, — уже громче, с натянутым энтузиазмом, добавила она и подняла голову. Это как раз было по моей части. Я принялся собирать всё самое тяжёлое и постепенно вытащил на улицу почти гору поломанных стульев, столов, пару частей шкафа, кухнный гарнитур, подлокотники дивана. Среди всего этого хлама я заприметил старые календари за разные годы, у нас дома были похожие. Я, конечно, надеялся найти хоть одну куклу из сена, истыканную иглами, или какую-нибудь сатанинскую символику. Ведьма всё-таки. Но ничего. Пока я всё это таскал, Машуня туда-сюда разбирала мелочи. Я заметил, что она уже разделила всё по кучкам: здесь игрушки, тут книги, там тряпки и вещи. Отдельно она отложила свечи и их огарки. Они лежали чуть поодаль от всего остального. Там же была пара лампад, какой-то старый керосиновый светильник и ручной фонарик. Я донёс последнюю выломанную дверь — если что, не мной выломанную, — и понял, что устал. Видимо, я всё-таки не такой полноценный мёртвый, как здешние. Солнце уже поднялось и вовсю пекло. Стало жарко. Я снял дедову жилетку, сел на лавку и сложил её рядом, закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Калитка снова скрипнула. Я открыл глаза — тишина. Оглянулся. Манечка вышла из дома с книгой в руке, читая на ходу. — Вот это сюрприз, — улыбнулась она. — А? — вопросительно посмотрел я на неё. — Слева от тебя, — она указала пальцем. На скамье рядом со мной стояла бутылка газировки — «Колокольчик». В детстве я её обожал. — Где ты её нашла? — спросил я. — Ходила куда? — Это не я, — усмехнулась она. — Но я же слышал… Я посмотрел туда, откуда донёсся скрип. Калитка и правда была приоткрыта. — Думаю, это своего рода спасибо за твои труды. Поделишься? — Ах, вот оно что… Я отвернул крышку. Маня уже села рядом, и я вручил ей бутылку. — Спасибо, — она сделала пару глотков. — М-м-м… чудесно. День прям красками заиграл. Спасибо, что ты со мной пошёл. Без тебя я бы здесь долго возилась. Мы почти закончили, осталось только пыль протереть и полы помыть. — А что насчёт обоев и стен? Они ведь все ободранные и… — Это уже не наша забота, не переживай. К вечеру ты этот дом даже не узнаешь. Я не успел договорить. Она уже вернула мне «Колокольчик». Да. Он был всё таким же, как прежде. Сладкий, странный, ни на что не похожий. Неповторимый вкус моего детства. Беззаботного. *** С тряпкой в руках и на коленях я отдраил все полы в комнатах. Не то чтобы их было много, но всё же. Пару раз Манечка подходила с намерением отобрать у меня этот мокрый кусок ткани, но я только отнекивался. Не хотел, чтобы эта прилестная улыбчивая принцесса — по крайней мере, в моих уже неживых глазах — возилась с въевшейся намертво грязью. Хватит с неё и без того. С пылью она, правда, справилась в два счёта и быстро протёрла мебель, что осталась целой. Когда мы наконец закончили, оба вышли во двор и закрыли калитку. Сейчас, наверное, уже где-то обед. — Вот искупаться бы, — сказал я и стёр пот со лба внутренней стороной запястья. — Нет! — Машуля крикнула так резко, что я даже вздрогнул. — Тебе нельзя к речке. Не вздумай ходить туда. — Почему? — я нахмурился. Слишком уж бурная реакция. — Там… — она замолчала. — Просто скажи как есть, не надо выдумывать. Я не пенопластовый, не сломаюсь. Она помолчала ещё секунду, сильнее сжимая деревянную вазу в руках. Я предлагал понести её сам, но она наотрез отказалась. — Я думаю… именно у реки ты и погиб. Может, даже утонул. Думаю, потому тебе тогда и стало так плохо. — Понял, — тихо сказал я. — Значит, не пойдём. *** По пути домой мы встретили бабулю. Она как раз выходила от Рахмеда с пластиковым ведёрком ягод. Крыжовник. — Вот же ж, оборванцы, — пробубнила она себе под нос. Но я услышал. — Ушли, ничего не сказали, а мне потом гадай на кофейной гуще, куда вы запропастились! И не стыдно вам! Маня-то ладно, передо мной не отчитывается, а ты лоб уже большой! Голова-то на плечах должна быть! — она махнула рукой. Точно обиделась. — Пойдёмте, чаю хоть попьём. Не ели ничего, небось. Ох-ох, тяжела наша доля, долюшка. За вами глаз да глаз, а то ещё учудите что-нибудь. Вместе мы вернулись домой. Бабуля лишь улыбнулась, когда мы поставили сирень на стол, и её аромат сразу наполнил комнату. «Колокольчиком» поделиться уже не вышло — всё выпили по пути домой. Пустую бутылку я поставил рядом с кроватью, на сложенный столик, который теперь служил небольшой полочкой под белой расписной тканевой скатертью. Не знаю зачем. Просто рука не поднялась выбросить. Мы смотрели телевизор, а я единолично ел крыжовник. Вкус ещё ощущался, но не всегда. Я заметил, что иногда он пропадал на секунду-другую, будто кто-то внутри меня щёлкал выключателем. А потом снова возвращался: кислый, терпкий. Странно всё это. Вечером мы снова вышли на прогулку. Опять к тому дому. И, о чудо, вместо серой покосившейся избушки теперь стояла красная изба с белыми резными наличниками, будто её только недавно поставили. Весь хлам с участка исчез. Ни поломанных стульев, ни кусков шкафа, ни старых досок, о которые я успел пару раз приложиться ногой и мысленно послать их в дальнее плавание. Свечи, что оставила Маня, теперь стояли на украшенном столе, на нарядной скатерти. Вместо желтоватых потрескавшихся огарков — белые, расписные, с красными узорами. Лампады и светильники тоже преобразились, словно их кто-то тщательно отмыл не только от пыли, но и от времени. Только фонарик с ручкой так и остался прежним — старым советским куском железа. Видимо, даже у магии есть пределы. Или чувство юмора. — Красотища, — выдохнул я. — Избушка как из сказки. Мы топтали зелёную траву на участке позади дома, и я вдруг заметил дверь и раму над ней — всю в узорах, разноцветную, с птицами и цветами. — Да, — тихо сказала Маня. Почему-то мне стало тепло от мысли, что мы сегодня сделали хоть что-то хорошее. Даже здесь. Даже после всего.