Часть 5

Так шли дни. Постепенно я перестал чувствовать холод, усталость, вкус еды и даже воду на коже и волосах. Практически всё, что было с этим связано, потеряло смысл. Жизнь опустела? Наверное. Всё, что осталось, — это я, мои эмоции и повреждённое, но всё ещё ясное сознание. Правда, временами оно будто усаживало меня на старые качели и толкало дрожащими руками, заставляя цепи дребезжать, а сиденье — мотаться из стороны в сторону. Если так пойдёт и дальше, однажды я либо вылечу с них, либо врежусь лбом в одну из толстых деревянных опор. Мне было до жути интересно: всех так быстро накрывала эта волна, смывающая одно ощущение за другим? Или же я просто настолько невезучий, что даже после смерти умудрился попасть в ускоренную программу? Я пытался расспросить Маню обо всём, но она лишь пожимала плечами. Как оказалось, её почти сразу лишили всего, что позволяло чувствовать себя живой. Она приняла это за кару за свой поступок. Уборкой мы пока больше не занимались. Целыми днями бродили по лесу, заглядывали в заросшие огороды пустующих домов, а иногда просто бесцельно шатались по улицам. Недавно в лесу мы наткнулись на пса, привязанного к дереву. Похоже, кто-то намеренно обрёк его на долгую и мучительную смерть. До чего же бесчеловечно. Бедняга умял все запасы тушёнки у нас дома и вылакал несколько мисок воды. Сначала мы назвали его Обжорой, но потом имя как-то само собой сократилось до Жоры. На удивление, с Томасом они быстро поладили и даже время от времени играли на участке. Кот, конечно, делал вид, будто выше всей этой возни, и с присущей лишь кошкам надменностью поглядывал на мохнатого приятеля, сидя на краю лавки. Лишённый привычных потребностей, я порой не знал, куда себя деть. Есть не надо, спать вроде тоже, да и дел как таковых нет. Сначала кажется — красота, мечта любого лентяя. А потом доходит: без всего этого внутри становится слишком пусто. Пугающе пусто. Наверное, именно это и сводило людей с ума. Поэтому каждый вечер мы с Маней и нашими четвероногими шли к лавке возле одного из пустующих домов и смотрели на закат. Сегодня я, как всегда, держал её за руку и вдруг заметил, что тепло, прежде ощущавшееся кожей, постепенно исчезает. Будто её ладонь медленно остывала в моей, хотя я знал, что дело в… Неужели меня лишают последней и единственной, такой нужной радости? Страх накрыл меня с головы до пят. Я едва сдерживал слёзы, злился и был на пределе. Всё это казалось до ужаса несправедливым и обидным. Я правда был готов расстаться со многим. Но только не с тем, что всё это время удерживало меня на плаву посреди этой непонятной бури. Но Маня накрыла мою ладонь своей. — Всё в порядке, не злись, Илюш. Мы ничего не можем с этим поделать. Таков здешний порядок. — Она повернулась ко мне и мягко улыбнулась. — Совсем ничего? — Я сдвинул брови и посмотрел на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от горечи. — Совсем… Так устроен удел Голодной. Здесь постепенно исчезают все ощущения. А потом — и воспоминания. — Я не понимаю. — Я накрыл лицо свободной рукой и потёр глаза, смахивая выступившие слёзы. — Уже ничего не понимаю. Маня немного помолчала, словно подбирая слова. — Всё в мире взаимосвязано. Пока человек живёт, он накапливает силу воспоминаний. Представь, что это топливо, которое питает загробный мир: твои эмоции, переживания, душа — всё, что осталось от прожитой жизни. Она ненадолго замолчала. — Загробный мир разделён на уделы, и каждым управляет свой мастер смерти. Есть Голодная, Тёмный, Ярый, Тихий и другие. Их много, и в каждом уделе свои правила. Где-то нет света, где-то — звука, а где-то от человека остаётся лишь ярость. Здесь же остаётся только голод. По всему, что было у нас при жизни. По ощущениям. По воспоминаниям. По самим себе. Я опустил взгляд на наши руки. Её ладонь всё ещё лежала поверх моей. Я изо всех сил старался запомнить её тепло, пока ещё мог его чувствовать. — Всё, что ты накопил при жизни, теперь становится топливом. Словно дрова, которые поддерживают огонь в печи этого мира и не дают ему рассыпаться. Если топлива не останется, не будет ничего: ни этого места, ни продолжения для всех нас. Поэтому нам остаётся только смириться, — продолжила она. Затем придвинулась ко мне ближе и шепнула на ухо: — Закрой глаза. Теперь вдохни и постарайся ни о чём не думать. Расслабься. Я сделал всё, как она велела, и, словно какой-то админ, попытался скинуть все файлу в корзину. Получалось, конечно, так себе. Корзина, судя по всему, была переполнена и упорно выдавала системную ошибку. Манюшечка сильнее сжала мою руку. А потом я почувствовал, как её чуть влажные губы коснулись моей щеки. Почувствовал. Не вспомнил — ведь раньше этого никогда не случалось. Именно почувствовал: мягкое, тёплое, настоящее прикосновение. Совсем короткое, почти невесомое, но меня будто ударило током, и внутри всё затряслось от какого-то нового, совершенно незнакомого чувства. Там, где раньше билось сердце, всё сперва замерло и сжалось в крошечный комок, а потом рвануло, словно петарда, растекаясь теплом по всему телу. Я открыл глаза, готовый выдать очередную глупость. Или просто улыбнуться так широко, что лицо треснет. Но Маня уже поднялась. Она шла к дому, прижимая к себе Томаса, а тот спокойно висел у неё на руках — пушистый наглый мешочек. Я остался сидеть на лавке и смотрел ей вслед, всё ещё ясно ощущая на щеке место, которого коснулись её губы. И, честное слово, если бы мне сейчас предложили ещё раз умереть ради одного такого мгновения… я бы, наверное, даже не сразу понял, что согласился. *** Двадцать девятого августа многое изменилось. Мы с Маней шли через лес, который я с детства знал наизусть, но этой тропы прежде никогда не видел. Усыпанная иголками и хвойными ветвями, она мягко пружинила под ногами. Минут через пять я вдруг уловил аромат хвои. Манюша тоже остановилась и вдохнула полной грудью. Улыбнулась, и мы медленно побрели дальше. Я не заметил, как тропа стала сужаться, а лес при этом поредел и стал неестественно высоким. В тот момент я почувствовал себя каким-то лилипутом. Вокруг не было ни души. Где-то вдалеке завыл волк, но так нам и не показался. Вой долгий и протяжный, я бы даже сказал — жалобный. Почему-то этот звук показался мне до боли знакомым, но тогда я не придал этому значения. Мы дошли до высокой избушки у небольшого озера посреди леса. Часть избы стояла на подпорках прямо в воде, а к другой вела чуть петляющая деревянная лестница. Сама избушка была сложена из неочищенных брёвен, местами потемневших от сырости и покрытых мхом. Крыша с одного края просела, будто дом склонил голову, решив понаблюдать за жителями мутного водяного царства. Окна были маленькие, мутноватые, а над одним из них висел пучок сухих трав, перетянутый красной нитью. Манечка вошла внутрь без стука. Вокруг стояла куча баночек, склянок и всяких странных вещей. Но больше всего среди этого добра выделялись маленькие шарики. Они светились разными цветами: одни тускло, другие ярче. Подвешенные на верёвках вдоль стен, словно трофеи, они освещали всё внутри мягким, неровным светом. Я подошёл к одной такой связке и потянулся к небольшой желтоватой сфере. — Не советую, — тихо сказал Борис за моей спиной. — Пожалеешь. Я вздрогнул от его слов. Напугал, блин. Я и не знал, что он шёл за нами. Со слов Маши я понял, что нам нужно помочь перенести кое-какие вещи в другой удел, а для этого сначала заглянуть сюда. — Здрасти, — поздоровался я. — Добрый, — ответил он. — Я только своё возьму. Жду вас у красной избы. На столе в углу лежали три идеально сложенные стопки одежды: белые рубахи, льняные штаны и красные узорчатые пояса. Дядя Боря подхватил одну из них, кивнул Мане и вышел, закрыв за собой дверь. — А? — Я даже не успел с ним попрощаться. — Не обращай внимания. Не всем здесь всё по нраву. Хоть столько времени и прошло, он до сих пор не привык ни к обязанностям, ни к косым взглядам. Ты и вправду лучше ничего не трогай. Это её дом, не гоже тут своевольничать, — сказала она, мягко улыбнулась мне и подмигнула. Не буду врать — я повиновался. Но всё внутри меня выло, как тот волк в лесу. Волнение и какая-то прежде недоступная мне ясность вдруг сплелись в тугой узел. На миг мир стал таким понятным и логичным, каким не был никогда прежде. Я и не заметил, как моя рука сама потянулась к небольшому ларцу на подоконнике. На его крышке виднелось странное изображение. Но я тут же совладал с собой, сжал пальцы в кулак и опустил руку. Нельзя, а то ругаться будет. Не стоит лишний раз её тревожить. Машенька подошла ближе и коснулась моего предплечья. В момент вся ясность испарилась, а мир вокруг вновь заволокло белой дымкой. — Нам надо собираться, нужно успеть до того, как стемнеет. Думаю, переоденемся здесь. Вот, держи. — Она вложила мне в руки бережно сложенную одежду. — Я переоденусь в соседней комнате. Соглашаясь, я кивнул, и, как только она скрылась, стянул футболку. Белая рубаха с длинными рукавами напоминала старорусский, дореволюционный стиль. Она была немного жёсткой и не слишком приятной на ощупь. И тут меня осенило. Чувства вернулись. Я прижал ткань к лицу и вдохнул. Приятный аромат сена и чего-то старого, чуть пыльного. Господи, как же хорошо. Как же приятно вновь ощутить хоть что-то. Быстро переодевшись, я уставился на пояс, не понимая, как его завязать. Он был слишком длинный, весь в непонятных мне надписях и узорах, напоминающих руны. *** Манюша вышла через пару минут. На ней было длинное белое платье простого кроя, с широкими рукавами и чуть собранным воротом. Красная вышивка тянулась по краям рукавов, обрамляла ворот и тонкой полосой шла вдоль подола. На талии платье стягивал узорчатый пояс, а плотная льняная ткань мягко складывалась вокруг ног. Я на секунду завис и потерял дар речи. Оглох, онемел и одеревенел. — Мне идёт? — спросила она и пару раз покрутилась передо мной. — Д… да, — выдохнул я и вытер ладонью вспотевший лоб. Лицо тут же обдало жаром. — Ты чудо, Манюш. Я застенчиво улыбнулся и посмотрел куда-то в пол, пытаясь скрыть своё смущение. Манюша была прелестна. Я никогда прежде не видел ничего прекраснее. И дело было даже не в платье, а в том, как она держалась, как улыбалась и легко кружилась передо мной. Всё это время я переживал, что произошедшее надломило её и теперь каждый день даётся ей с невероятным трудом. Но, кажется, я ошибся. Сейчас она была похожа на ту версию себя, которую я запомнил ещё при жизни. И тут меня осенило то, что на что я перестал обращать внимания. Я тебя люблю. Любую. Разную. Грустную и праздную. При жизни и за ней. В моменте и не считая дней. С улыбкой на губах, С горькой печалью в глазах, С дрожью в тонких руках, С недосказанностью в словах. Пока во мне живёт твой смех, Пока забыть тебя — мой грех, Пока я помню цвет твоих глаз, Клянусь: я буду вечность помнить нас. Манюша улыбнулась, подошла ближе и забрала пояс из моих рук. Несколько раз обернула его вокруг моей талии, ловко продела конец под тканью и затянула. — Готово. А теперь надо торопиться, а то не успеем.