Часть 6

Соня с трудом открыла глаза, прислушиваясь к писку будильника. Спать хотелось адски. Она переписывала проклятые конспекты почти до трех утра, мысленно желая преподавателю гореть в аду  с его педантичностью и принципиальностью. Последние страницы Юстиц-коллегии давались ей уже в полубреду: буквы плясали чечетку, а рука ныла так, будто она разгружала вагоны. Села на кровати, спустив ноги на пол. Провела руками по лицу, откидывая каштановые волосы назад. Голова была тяжелой, как чугунный котелок. Глаза почти не открывались. С усилием встав, она побрела в ванную, едва не задевая плечом дверной косяк. Холодная вода обожгла кожу. Соня плескала себе в лицо пригоршнями, пока перед глазами не перестали плавать серые пятна. Распрямилась, посмотрела на свое отражение. — М-да, Софья Сергеевна... Красота — страшная сила, — прошептала она охрипшим голосом. Под глазами залегли отчетливые тени, волосы спутались в живописное гнездо. Она выглядела так, словно всю ночь отрывалась в «крышесносном» ночном клубе, а не вгрызалась в историю отечественного права. «Лучше бы отрывалась», — подумала она с досадой. Бесполезность этой писанины убивала: она знала материал, она могла ответить любой параграф, но старый зануда требовал именно «рукописный эквивалент страданий. Шлепая босыми ногами по паркету, она в одной пижаме вышла на кухню. Запах поджаренного хлеба и свежесваренного кофе немного привел её в чувство. Сергей уже стоял у плиты, когда она замерла в дверном проеме. Он обернулся, окинул её профессиональным взглядом следователя и неодобрительно хмыкнул. — Ты похожа на больную панду, — констатировал он, доставая горячие ломтики из тостера. — Опять сидела полночи? — Сарафан отрабатываю, — мрачно отозвалась Соня. Она буквально рухнула на стул, поставила локти на стол и уронила голову на руки. Волосы рассыпались по столешнице, закрывая её от мира. — Жестко, — прокомментировал Костенко. Он поставил перед ней тарелку с завтраком, но Соня даже не шелохнулась. — Кофе будешь, мученица науки? — Спрашиваешь! — глухо донеслось из-под копны волос. — Конечно буду. Без кофе я сегодня не человек, а дохлая мышь. Экспериментальная. Сергей поставил перед ней керамическую кружку. Аромат арабики подействовал как дефибриллятор. — Папа, ты лучший! — воскликнула она, мгновенно выпрямившись. Она обхватила кружку обеими руками, грея пальцы, и с блаженством втянула носом пар. В этот момент она выглядела, как его маленькая девочка, хотя дочери было уже двадцать. У генерала на мгновение сжалось сердце. Он сел напротив, прихлебывая свой кофе. - Если соберешься быстро -  подброшу тебя до университета, - сказал он, отпивая глоток кофе. - Соберусь, -  Соня быстро закивала, - Сколько времени у меня есть? Генерал посмотрел на часы: - Минут двадцать. Но это вместе с завтраком. - Годится, - дочь вскочила со стула и, прихватив кружку, стремительно вылетела из кухни. Спустя секунду оттуда донесся грохот чего -то упавшего  и бормотание. - Сонька, ты в порядке? – крикнул он в коридор. - В полном, - донеслось оттуда. Сергей покачал головой. На губах заиграла редкая, по-настоящему теплая усмешка. Но через секунду лицо генерала снова приобрело привычную жесткость. Он вспомнил вчерашний рапорт о движении активов Киняева. Надо продолжать копать. Где-нибудь он проколется, — подумал он, убирая пустую тарелку в раковину. В аудитории стоял привычный гул. Соня вполуха слушала лектора, монотонно бубнящего про судебную реформу 1864 года, а другим ухом воспринимала восторженный шепот Кати. Подруга в красках расписывала вчерашнее свидание, но перед глазами Сони всё время всплывали строчки из конспекта, которые она выводила в три часа ночи. Пальцы до сих пор немного сводило от непрерывного письма. Тихий скрип двери заставил её вздрогнуть. В проеме показалась секретарь кафедры Истории государства и права — женщина с вечно поджатыми губами и лицом человека, который знает все тайны юридического факультета. — Костенко Софья, — секретарь обвела взглядом амфитеатр и безошибочно нашла Соню на последнем ряду. — Зайдите на кафедру сразу после лекции. Соня нахмурилась. Сердце неприятно екнуло. Она невольно прижала руку к сумке, где тяжелым грузом лежали выстраданные ночью тетради. — Ну всё, Сонька, сейчас он тебя препарировать будет, — сочувственно прошептала Катя. Последние десять минут лекции тянулись как патока. Соня поминутно смотрела на часы, прикидывая стратегию защиты. Она была готова швырнуть эти конспекты ему на стол — пусть подавится своей принципиальностью. Она честно страдала за этот зачет. Ровно через пятнадцать минут она стояла перед массивной дверью кафедры. Короткий глубокий вдох, чтобы унять дрожь в пальцах. Достала из сумки свою тетрадь. Толкнула дверь. Преподаватель сидел в своем углу у окна. Солнечный свет падал на его лысину, но тени в складках лица казались черными провалами. Он что-то быстро писал в ведомости, и звук пера по бумаге напоминал скрежет зубов. Увидев Соню, он замер, не выпуская ручки из пальцев. В его взгляде не было и тени вчерашней академической строгости — только какая-то колючая, сухая злость. — А, Костенко... — кивнул он, не утруждая себя приветствием. Голос был сухим и жестким, как наждачная бумага. — Давайте зачетку. Соня застыла на полуслове. Она уже приготовила гневную тираду о том, что Юстиц-коллегии теперь снятся ей в кошмарах, но реальность выбила почву из-под ног. — Я... я принесла конспект, — неуверенно выдавила она, начиная расстегивать сумку. — Всё, как вы требовали. — Не надо, — преподаватель раздраженно отмахнулся, будто от назойливой мухи. — Оставьте себе на память. Зачетку давайте, у меня мало времени. Соня молча, чувствуя себя полной дурой, выудила из сумки синюю книжицу. Протянула её через стол. Преподаватель выхватил зачетку, раскрыл на нужной странице и размашисто, почти зло, расписался. Чернила еще не просохли, когда он вернул её назад. — В ведомость я уже проставил, — произнес он, и в его тоне прорезалось нескрываемое презрение. — Но знаете что, Костенко... Если вы действительно планируете стать более-менее приличным юристом, вам следовало бы усвоить: подобные методы — не самый лучший способ получить диплом. И уж точно не самый честный и достойный. Соня смотрела на него, хлопая ресницами. Обида за бессонную ночь смешалась с искренним непониманием. В голове был полный хаос. Какие методы? — Какие методы? — голос её дрогнул. — О чем вы говорите? Я всю ночь... — Грязные, Костенко! — Савельев почти выплюнул это слово и демонстративно отвернулся к окну, показывая, что аудиенция окончена. — Можете идти. Соня медленно повернулась к двери. Зачетка в руке казалась раскаленной. Она вышла в коридор, чувствуя, как внутри всё сжимается от непонятной обиды. Зачет был в кармане, но радости он не приносил. Это был не триумф. Это был позор. — Ну как? Поставил? — Катя, караулившая у двери, буквально спрыгнула с подоконника. — Довел до слез? Чего ты такая бледная? Соня молча кивнула, глядя куда-то сквозь подругу. — Конспект долго мурыжил? Каждую запятую проверял? — Катя бесцеремонно выхватила зачетку, раскрыла её и ахнула: — Ничего себе! Сонь, смотри, какая закорючка жирная! Поставил! Соня выглядела странно, словно в ступоре. — Вообще не проверял, — глухо ответила Соня, фокусируя взгляд на Катином лице. — Даже в руки не взял. — Да ладно! — Катя округлила глаза. — Тот самый преподаватель, который на зачете заставляет даты рождения всех императоров хором петь? Быть не может! Как ты его уломала? Соня встряхнулась, забирая зачетку. Она сунула её в сумку вместе с бесполезной теперь тетрадкой. Пальцы нащупали край бумаги. Конспект, на который она потратила остатки сил, больше никому не был нужен. — Пойдем, — она потянула подругу за рукав, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Мне нужно допуск к сессии оформить. И... бежать на вторую пару. В обеденный перерыв Соня вышла из здания Университета, намереваясь забежать в магазин и купить все же тот невероятный сарафан – зачет- то она получила. Хоть и не понимала как. Подруга Катя с ней не пошла – герой ее романа нарисовался в коридоре после лекции, она виновато посмотрела на подругу и они вместе куда-то направились. Соня лишь пожала плечами. Одиночество сейчас было даже кстати. Она шагала по залитому солнцем тротуару, вполуха слушая шум проспекта и прокручивая в голове мысли о сарафане. И немного о словах преподавателя. Когда рядом бесшумно затормозил черный автомобиль, она даже не повернула головы. Мало ли в Москве дорогих машин? Но когда путь ей преградил букет роз — не банально-красных, а странного, благородного пепельно-дымчатого оттенка, — Соня резко затормозила. От неожиданности она едва не выронила сумку. — Здравствуйте, Соня, — раздался знакомый низкий голос. Дмитрий стоял перед ней, чуть прищурившись от яркого света. Улыбка была мягкой, уверенной, почти ласковой. На фоне его безупречного костюма пепельные розы смотрелись как деталь дорогой декорации. Она посмотрела на него и нахмурилась. - Я, кажется, не говорила вам, как меня зовут. - Это было не трудно узнать, - Дмитрий снова улыбнулся, - Я просто спросил, как зовут самую красивую студентку МГУ. Опять его тупые подкаты, с раздражением подумала Соня, пытаясь обойти настойчивого мужчину. Это звучало глупо и банально.  И не вязалось с его властным разворотом плеч, тяжелым взглядом человека, привыкшего отдавать приказы, возрастом, дорогим пиджаком и машиной с водителем. Он снова перегородил ей дорогу, протягивая букет. Она попыталась обойти его справа, но он плавно, словно в танце, снова перегородил ей дорогу. - Послушайте,  - в голосе девушки прозвенело недовольство, - Что вам от меня надо? Это  у вас хобби такое — караулить студенток у входа? — Соня, — он сделал шаг ближе, и его голос стал бархатным, обволакивающим. — Не сердитесь. Вы мне очень понравились. И я просто не привык отступать. Соня закатила глаза, чувствуя, как закипает. — А вы мне — нет! — выпалила она. — Прекратите меня преследовать! Это уже не смешно. Иначе... Она осеклась. Слова «иначе я пожалуюсь папе» уже были на кончике языка, но она вовремя прикусила его. Боже, как глупо! Девочка-подросток грозит всесильному мужчине своим папой-генералом. Это было бы признанием собственной слабости. — Иначе что? — Дмитрий склонил голову набок, пристально изучая её лицо. В его глазах светился искренний интерес. — Ничего, — буркнула Соня и, воспользовавшись его секундным замешательством, резко обошла его по самому краю тротуара. Она почти бежала, надеясь, что этот нелепый диалог окончен. Но за спиной раздалось спокойное, полное скрытого торжества: — Кстати, как ваш зачет по Истории государства и права, Соня? Все прошло гладко? Соня встала как вкопанная. Воздух вокруг словно загустел. В голове мгновенно вспыхнуло его вчерашнее: «Я вижу, что свою проблему с зачётом вы так и не решили?» Она медленно, очень медленно развернулась. Лицо её побледнело, а серо-зеленые глаза превратились в два узких разреза, метавших молнии. — Это вы... — заговорила она почти шепотом, от которого веяло холодом. — Вы подстроили так, чтобы я получила этот чертов зачет «просто так». Она смотрела на Дмитрия и ей очень хотелось его прибить. Или, по крайней мере, стукнуть чем-то тяжелым по голове. Желательно несколько раз. - Я, - кивнул он, снова протягивая ей цветы. - Зачем? -  почти крикнула Соня, с ненавистью глядя на него. Глаза ее метали молнии. В душе поднималась ярость. Она почти всю ночь переписывала идиотские конспекты, чтобы он вот так, одним движением перечеркнул все ее усилия, да еще и навлек на нее презрение преподавателя. Она вспомнила с какой брезгливостью он смотрел на нее, когда отдавал зачетку. Казалось, Дмитрий слегка растерялся. - Соня, я просто хотел вам помочь… - Вы все испортили! – выкрикнула она ему в лицо, - Зачем вы вмешались в то, что вас вообще не касается?! - Соня, я… - он отступил на шаг, изумленный ее яростью. - Даже слушать вас не желаю, - отрезала девушка, - Близко ко мне не подходите больше, вам ясно? Она выхватила у него букет и с размаху, не глядя, швырнула его в урну. Пепельные лепестки разлетелись по грязному асфальту. Развернулась и пошла прочь от него, чувствуя, как внутри все горит от обиды и ярости. А Дмитрий так и остался стоять у края тротуара. Он смотрел ей в след, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас отражало целую гамму чувств: от ярости до странного, болезненного азарта. Он медленно опустил руку, в которой только что были цветы. — Интересно... — прошептал он сам себе. Несколько секунд он прищурившись смотрел ей вслед. Потом повернулся к машине. Водитель распахнул перед ним дверь. Он сел в прохладный салон и откинулся на спинку кожаного сидения. Выдохнул. Дверь лимузина захлопнулась с глухим звуком, отсекая шум проспекта. В салоне царила стерильная прохлада, пахло кожей и легким антисептиком, но Дмитрий чувствовал себя так, словно его только что вышвырнули на открытое солнце в эпицентр ядерного взрыва. Он откинулся на спинку сиденья, глядя в окно на удаляющийся силуэт девушки. Его рука всё еще помнила мимолетное прикосновение, когда она вырывала букет. Её ярость была такой плотной, такой настоящей, что она, казалось, физически обжигала его. Пальцы невольно сжались в кулак. Бешенство. Оно бурлило в нем, смешиваясь с чем-то гораздо более темным. Зона внутри него — та самая серая, мертвая сила, что текла по его венам вместе с кровью, — сейчас глухо ворочалась, недовольно рыча. Она привыкла к пустоте. Она выжгла в нем всё лишнее еще тогда, в Припяти, оставив только сухую логику и волю к власти. Зона не терпит конкуренции. Она не знает привязанностей. Она — это распад и холод. Но сейчас этот холод проигрывал. Киняев растерялся от Сониной реакции. Впервые за много лет — растерялся по-настоящему. "— Вы всё испортили!" — звенел в ушах её срывающийся голос. Дмитрий прикрыл глаза. Перед внутренним взором всё еще стояло её лицо. Бледное, с горящими серо-зелеными глазами. Она была… ослепительна в этой своей ярости.  Тем, как она держит спину. Тем, как развеваются её волосы. Тем, как она, не глядя, уничтожила его «пепельный» жест. Дмитрий смотрел на это и чувствовал, как внутри... что-то ломается. Ярость вспыхнула — острая, обжигающая. Знакомая. Зона откликнулась внутри, тёмная и голодная. Схватить её. Встряхнуть. Сломать. Но одновременно — одновременно он любовался ею. Яростной. Непокорной. Сильной. Боже, какая же она красивая.Живая. Настоящая. Непредсказуемая. Дмитрий сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, как в груди, прямо под ребрами, что-то стремительно прорастает. Это было больно. Это было пугающе. Это походило на то, как если бы среди мертвого, рыжего леса в одночасье зацвели цветы — дикие, неправильные, пахнущие жизнью и грозой. Осознание того, что он стремительно влюбляется в Соню Костенко, ударило сильнее, чем любая аномалия. Это было приговором. Это было против его природы. Против того, во что его превратила Зона. И это бесило его до темноты в глазах. Зона выжгла из него всё человеческое. Страх. Жалость. Нежность. Способность чувствовать что-то, кроме голода, злости и холодного расчёта. Он не любил. Не привязывался. Не жалел. Женщины были физиологической потребностью. Красивые тела. Секс. Ничего больше. Он брал их, наслаждался, отпускал. Никаких привязанностей. Никаких чувств. А сейчас... Дмитрий провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали — еле заметно, но он чувствовал. Зона в его крови пульсировала, пытаясь подавить это живое тепло, выжечь его, как заразу, но он… он не хотел его отпускать. Вопреки всей своей логике, вопреки страху, он упивался этой болью. Это было первое настоящее чувство за все его 37 лет. Он вдруг снова чувствовал себя не механизмом, не носителем аномалии, а человеком. Судорожно вздохнул, чувствуя, как по спине пробежал холод. Это не было похоже на то легкое увлечение, которое он испытывал к моделям или актрисам. Это была лавина. Неуправляемая, стихийная сила, которая не спрашивала разрешения. Она врывалась внутрь, ломая переборки, выбивая двери, заполняя его новизной, от которой кружилась голова. Я хочу её. Не просто физически. Хочу узнать. Понять. Заставить посмотреть на меня не с ненавистью, а с... чем-то ещё. Нет. Это невозможно. Он боялся этого. Он не знал, что делать с этим чувством. Оно делало его уязвимым. Оно делало его… живым. — Идиотка, — простонал он в пустоту салона, но голос сорвался. Он ненавидел её за то, что она заставила его это чувствовать. Он ненавидел себя за то, что не может остановиться. Дмитрий открыл глаза и посмотрел в окно. Город плыл мимо, серый и безликий, но в его памяти всё еще горели яростью серо-зеленые глаза. Машина плавно скользила в потоке, а Дмитрий смотрел на свои руки. Они слегка дрожали. «Ты поплатишься за это, Соня, — подумал он, и его губы растянулись в опасной, почти болезненной усмешке. — Ты заставила меня очнуться. Теперь ты будешь моей. Чего бы мне это ни стоило. Даже если мне придется сжечь этот город дотла, чтобы ты смотрела только на меня». Он чувствовал, как азарт смешивается с этой новой, пугающей нежностью, превращаясь в гремучую смесь. Он еще не знал, как будет действовать, но знал одно: Соня Костенко стала его личной аномалией. И выхода из этой зоны отчуждения для неё больше нет.