Часть 14

Дмитрий смотрел на Соню в коридоре МГУ и чувствовал, как внутри что-то сжимается — острое, почти болезненное. Не смотри на неё. Не надо. Психолог говорил — никакого зрительного контакта. Но он уже смотрел. Она стояла рядом с подругой — в чёрной водолазке, с собранными в хвост волосами, — и что-то рассказывала, размахивая руками. Лёгкая хромота была почти незаметна, но он видел, как она осторожно переносила вес на левую ногу. Растяжение ещё давало о себе знать. В университете всё должно было пройти как по маслу. Рядом с ним Елена — актриса, нанятая на три часа за приличный гонорар, — что-то тихо говорила о гранте, касаясь его предплечья. Жест был отрепетирован: непринуждённый, говорящий о близости. Идеальная картинка для стороннего наблюдателя. Снова этот блядский цирк. Только роли поменялись. Дмитрий слушал её вполуха, кивал, поддерживал разговор на автомате. Вся его концентрация была на девушке в конце коридора. Психолог велел не смотреть на объект. «Игнорируйте её присутствие, это добьет её самолюбие». Хрена с два. Он не удержался, вскинул голову. Один короткий, как выстрел, взгляд. На долю секунды — может, меньше — он увидел, как её лицо меняется. Удивление. Узнавание. А потом — ярость. Чистая, обжигающая ярость, которая полыхнула в её глазах ярче любого огня. Его план сработал идеально: она была задета, он смог ее зацепить. Но вместо холодного удовлетворения стратега, Дмитрий почувствовал, как внизу живота разливается тяжелый, темный жар. Её боль доставляла ему почти физическое наслаждение — и это было первым признаком того, что он теряет управление. Дмитрий отвернулся — медленно, равнодушно, словно она была просто частью интерьера. Продолжил разговор с Еленой, даже улыбнулся в ответ на её реплику. Но внутри что-то переворачивалось. Он видел её гнев. Её обиду. То, как она побледнела, как сжала кулаки. Как развернулась и пошла прочь, прихрамывая, с гордо поднятой головой. План работал. Психолог был прав — ревность — мощнейший катализатор. Но почему тогда у него в груди так горело? Почему хотелось развернуться, догнать её, объяснить? Потому что ты идиот, Киняев. Вот почему. Елена что-то сказала ему, и он рассеянно ответил, не слыша собственных слов. Весь его фокус был на удаляющейся фигуре в чёрной водолазке. А потом Соня исчезла за поворотом, и Дмитрий почувствовал странную пустоту. Соня — инструмент. Щит между тобой и генералом. Не более. Он повторял это как мантру всё воскресенье, пока сидел в своём кабинете и пытался сосредоточиться на отчётах. Но вместо цифр перед глазами всплывало её лицо — испуганное, когда он поднял её на руки в лесу. Доверчивое, когда она обнимала его за шею. Упрямое, когда захлопнула дверь перед его носом. — «Тишина — ваш лучший союзник, Дмитрий Александрович», — вкрадчиво шептал психолог на утреннем брифинге. — «Дайте ей сутки. Пусть она переварит субботу. Пусть её воображение дорисует то, что вы не договорили. Она будет гипнотизировать телефон. Это классическая депривация внимания». А он вспоминал, как она прижималась к нему — тёплая, лёгкая, пахнущая чем-то цветочным. Как её пальцы сжимались на его плече. Как она смотрела на него снизу вверх — большими глазами, полными какой-то опасной смеси благодарности и… чего-то ещё. От этих воспоминаний внутри что-то переворачивалось. Горячо. Остро. Неправильно. Чувства, которые он успешно атрофировал в себе много лет, начали прорастать сквозь бетонную заливку его рассудка. И это его бесило. — Нельзя. Нельзя увлекаться. Это просто инструмент, — рычал он себе под нос поздно вечером, расхаживая по пустому пентхаусу. — Живой щит. Гарантия, что генерал не нажмет на курок, когда прижмет его к стене. Она — твой шанс на выживание. Не больше. Костенко вышел на финишную прямую — Дмитрий чувствовал это нутром. Слишком много «случайных» проверок. Слишком пристальное внимание к его бизнесу. К его связям. К каждому его шагу. Генерал копал. Копал методично, терпеливо, как хороший охотник. И рано или поздно докопается до того, что нужно. Если Дмитрий не найдёт способ остановить его. А Соня — идеальный способ. Единственная дочь. Любимая. Балованная. Костенко ради неё готов на всё. Влюби её в себя. Сделай так, чтобы она не могла без тебя. А потом используй как рычаг давления. План был простой. Безупречный. Психолог расписал его до мелочей — где появляться, что говорить, как смотреть, когда отступать, чтобы она сама потянулась следом. Но всё с самого начала пошло не так. И теперь Дмитрий сам начал думать о ней. Он увидел её издалека — медленно идущую по тротуару, прихрамывающую, упрямо сжав губы. Одна. Без подруги. Идиотка. Ногу не долечила, а уже ходит одна. Что-то внутри него дёрнулось — инстинктивно, до того, как он успел это обдумать. Дмитрий вышел из машины. — Следуйте за мной, — бросил он водителю и зашагал к ней. Соня шла, глядя под ноги, обходя лужи. Не видела его. Не слышала. Он догнал её в три длинных шага. И подхватил на руки. Она ахнула — от неожиданности, от испуга, — и инстинктивно обвила руками его шею, прижалась. Дмитрий почувствовал её тепло, её вес — лёгкий, почти невесомый, — запах её волос. Сердце ударило сильнее. — Соня, врач же сказал вам русским языком — не перетруждать больную ногу, — усмехнулся он, стараясь, чтобы голос прозвучал насмешливо. Он видел, как её глаза расширились — удивление, гнев, смущение — всё сразу. — Дмитрий Александрович! — воскликнула она. — Что вы себе позволяете? Но рук с его шеи не убрала. Дмитрий почувствовал, как её пальцы сжались на его плече — непроизвольно, крепче, — и что-то горячее скользнуло по позвоночнику. Он чувствовал каждую точку соприкосновения их тел. Её бедро у него на руке. Её грудь, прижатую к его груди. Её дыхание у себя на шее. И не хотел отпускать. Водитель открыл дверь, и Дмитрий осторожно усадил её на сиденье. Её руки соскользнули с его шеи — медленно, неохотно. Сел рядом. Близко. Соня смотрела на него — настороженно, с вызовом, с этим упрямым блеском в глазах. — Соня, пообедаете сегодня со мной? — спросил он насмешливо, зная ответ. Она должна была согласиться. План требовал, чтобы она согласилась. Но Дмитрий вдруг понял, что ждёт её ответа. Настоящего ответа. Не того, что предписывал сценарий психолога, а того, что она сама хочет сказать. — Это был нечестный приём, Дмитрий Александрович, — запротестовала она. Но не двигалась. Не пыталась сбежать. Уже неплохо. — А в любви и на войне все средства хороши, — ответил он, усмехнувшись. — И можно просто Дима. И на «ты». Дима. Он сам не помнил, когда в последний раз его так кто-то называл. Не Дмитрий Александрович. Не господин Киняев. Просто Дима. — А вы… то есть, ты, — Соня пристально посмотрела на него, и в её взгляде было что-то новое — смелость, отчаянность, — ты со мной воюешь или… — она запнулась, но через секунду выпалила: — Или любишь? Дмитрий почувствовал, как воздух выбило из лёгких. Что? Он не ожидал. Психолог не предупреждал о таком вопросе. О такой прямоте. О такой… наивной смелости. Растерянность — чистая, неприкрытая — промелькнула в его груди раньше, чем он успел её задавить. Он смотрел на неё — на её покрасневшие щёки, испуганные глаза, сжатые на коленях руки — и не знал, что сказать. Люблю? Нет. Не может быть. Он не любит. Не умеет. Не позволяет себе. Но в груди что-то сжалось — так сильно, что стало больно дышать. Дмитрий совладал с собой — с трудом, через силу, — и улыбнулся одними глазами: — А любовь, Соня, — это всегда война. Голос прозвучал ровно. Как и должен был. Он видел, как она вздрогнула. Как что-то промелькнуло в её глазах — непонимание? разочарование? — но она не отвернулась. Он смотрел на неё — на упрямый подбородок, чуть вздёрнутый нос, непокорные пряди волос, выбившиеся из хвоста, — и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Но она смотрела на него так — открыто, почти беззащитно, — и он видел в её глазах отражение того, что творилось у него в груди. Дмитрий чувствовал это притяжение всем телом — напряжением в мышцах, учащённым пульсом, жаром, разливающимся под кожей. Хотелось притянуть её ближе. Убрать эти сантиметры расстояния между ними. Поцеловать. Но она отвернулась к окну, и Дмитрий увидел, как её грудь часто вздымается под тонкой тканью водолазки. Как дрожат её пальцы на коленях. Как она кусает нижнюю губу. Внутри разлилось что-то горячее, торжествующее. План работает. Но торжество смешалось с чем-то другим — тревожным, тёмным, неправильным. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь вернуть контроль. Сосредоточиться. Вспомнить, зачем всё это. Костенко. Генерал ФСБ. Преследование. Угроза. Соня — щит. Единственный способ остановить отца. Да. Вот зачем. Он открыл глаза и снова посмотрел на неё. Соня всё ещё смотрела в окно, но он видел её отражение в стекле — бледное лицо, напряжённые плечи. А потом в машине… этот чертов маневр водителя. Надо будет выписать ему премию что ли…Он здорово помог... Соня по инерции влетела ему в руки. Он среагировал инстинктивно — обхватил её, прижал к себе. Одна рука легла на её талию, другая — на спину. Он чувствовал её тепло сквозь тонкую ткань. Чувствовал, как часто бьётся её сердце. Чувствовал её запах — что-то цветочное, лёгкое, одурманивающее. Она была такой теплой, такой настоящей. Дмитрий почувствовал, как её сердце колотится о его ладонь, и все его предохранители сгорели в одну секунду. Лицо Сони оказалось в сантиметрах от его лица. Дмитрий смотрел в её глаза — широко распахнутые, испуганные — и забыл, как дышать. Но рука на её талии сама скользнула ниже, к изгибу бедра, притягивая ближе. Он видел, как расширились её зрачки. Как вспыхнули щёки. Как дрогнули губы. К чёрту план. Он забыл про Костенко, про план, про свои миллиарды. Прижал её сильнее и поцеловал. Её губы оказались мягкими. Тёплыми. Чуть приоткрытыми от удивления. Он целовал её медленно, требовательно, чувствуя, как её тело напрягается в его руках, а потом… расслабляется. Податливо. Доверчиво. Блядь… Соня не оттолкнула его. Не попыталась отстраниться. Её рука потянулась к его плечу, пальцы сжались на ткани рубашки, держась, притягивая ближе. Дмитрий почувствовал, как что-то взрывается у него в груди — горячо, ослепительно, неконтролируемо. Она отвечала на поцелуй. Неумело, несмело, но отвечала. Он усмехнулся губами — довольный, торжествующий звук, — и услышал её тихий стон. Почти неслышный. Придушенный. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Что-то внизу живота сжалось — остро, болезненно, требовательно. Его ладонь на её талии скользнула ниже, к бедру, прижимая крепче. Соня подалась навстречу — сама, без принуждения, — и снова этот звук, тихий стон, который она пыталась задержать. Дмитрий чувствовал, как его контроль трещит по швам. Остановись. Прямо сейчас. Остановись, пока не зашёл слишком далеко. Но он не хотел останавливаться. Он хотел большего. Хотел услышать её голос. Хотел почувствовать её кожу под пальцами. Хотел… Соня — инструмент. Только инструмент. Он оторвался от неё — резко, с усилием, словно разрывая что-то живое. Соня смотрела на него — губы покрасневшие, припухшие, глаза затуманенные, дыхание частое. Она хочет меня. От этой мысли внутри что-то горячо вспыхнуло — торжество, обладание, что-то первобытное и опасное. План работает. Это был момент триумфа — она влюбилась. То, что он планировал, случилось. Но почему тогда в груди так сжимается? Почему он ждёт её ответа на вопрос про обед, как приговора? Голос тихий. Почти шёпот. Согласие. Дмитрий выдохнул — медленно, глубоко, — и его пальцы на её бедре сжались сильнее на секунду, прежде чем разжаться. Но в его взгляде мелькнуло облегчение — настоящее, неподдельное, — прежде чем он успел его спрятать. Ты влюбляешься, идиот. Влюбляешься в двадцатилетнюю девчонку, которую используешь как щит против ее отца, который мечтает сгноить тебя в тюрьме. Он знал это. Понимал. И ничего не мог с собой поделать. Это бесило. Это унижало его. Он, человек, который не знал пощады, сейчас готов был швырнуть весь свой план нахрен, лишь бы она снова посмотрела на него так, как в тот момент, когда ее лицо было слишком близко. Соня пробила его броню, и он, к своему ужасу, не знал, чем закрыть эту брешь. Она была его добычей, но теперь он всё чаще ловил себя на мысли, что готов сам сдаться ей в плен, лишь бы эта «война» никогда не заканчивалась. *** Ресторан. Приватный кабинет. Тишина, нарушаемая только тихим шумом города за окном. Дмитрий сидел напротив Сони, расслабленно откинувшись на спинку дивана, и наблюдал за ней. Она избегала его взгляда. Теребила салфетку. Смотрела в окно. Разглядывала узор на тарелке. Всё что угодно, лишь бы не встречаться с ним глазами. Смущалась. От этой мысли что-то тепло разлилось в груди. Он видел, как она осторожно провела языком по губам — непроизвольный жест, от которого его пробила дрожь — его собственные губы всё ещё хранили вкус её поцелуя. Дмитрий сжал зубы - боролся с желанием встать, пересечь расстояние между диванами, притянуть её к себе и поцеловать снова. Сильнее. Дольше. До тех пор, пока она не перестанет думать. Пока не останется только он и она, и ничего больше. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки — вдруг стало жарко, — закатал рукава. Пытался выглядеть расслабленным. Равнодушным. Но внутри бушевал пожар. Соня подняла глаза — на секунду, не больше, — и снова отвела взгляд. Но Дмитрий успел увидеть в них смятение. Смущение. И что-то ещё, что заставило его пульс участиться. Она думала о нем. — Соня, — протянул он лениво, с лёгкой насмешкой. Надо было как-то разрядить это напряжение, — Что-то не так? Видел, как она вздрогнула, оторвавшись от своих мыслей. — Всё так, — ответила она, дёрнув бровью. — Почему ты спрашиваешь? Упрямая. Даже сейчас, когда её щёки горят румянцем, она пытается держать оборону. — Потому что у тебя такое лицо, словно ты решаешь теорему Ферма, — рассмеялся он. Его собственный смех прозвучал легко, непринуждённо. Отлично. Значит пока всё под контролем. Соня снова посмотрела на телефон, и Дмитрий увидел, как она сжала губы — решительно, собираясь с духом. Что-то задумала. — Ты... — начала она неуверенно, не глядя на него. — Ты сегодня был в университете. Дмитрий почувствовал, как внутри что-то напряглось. Так. Вот оно. — Был, — ответил он спокойно, отпивая вино. — С женщиной. Голос тихий. Но в нём звучала обида. Сработало. Психолог был прав — ревность работает. — С деловым партнёром, — уточнил он. — Мы обсуждали грант для университета. Правда. Формально правда. Елена действительно была там по делу — просто дело заключалось в том, чтобы Соня её увидела. — А меня ты не узнал, — Соня повернулась к нему. В её голосе звучала боль. Настоящая, живая боль. — Посмотрел и отвернулся, — добавила она тихо. Он видел, как она пыталась скрыть обиду. Как поджала губы. Как напряглись её плечи. Какая же она еще… маленькая… Дмитрий смотрел на неё. Собирался с мыслями. Искал правильные слова. Молчал секунду. Две. Потом усмехнулся — холодно, хищно, — и наклонился вперёд. — Соня, — сказал он медленно. — Если бы я подошёл к тебе в университете, при всех, и поцеловал, как в машине... что бы ты сделала? Он видел, как она замерла. Как расширились её глаза. Как перехватило дыхание. Видел, как в её голове проносятся сценарии. Подруга. Студенты. Преподаватели. Сплетни. Скандал. Она все поняла правильно. — Вот именно, — он наклонился ближе, так близко, что почувствовал её дыхание на своей щеке. — Я играю по твоим правилам, Соня. Публично — ты меня не знаешь. Наедине... Он сделал паузу, глядя на её губы. — Наедине ты обнимаешь меня за шею и не отпускаешь. И целуешь в машине своими сладкими губами. Дмитрий видел, как вспыхнуло её лицо. Как задрожали руки. Как сглотнула она, пытаясь справиться с волнением. — В машине… это не я… — прошептала она, опуская взгляд. — Это… ты сам… Она защищалась, пыталась отступить, но он не позволил. — Ну, пусть так, — согласился он, наклонив голову набок. — Но ты же не возражала, правда? Дмитрий видел, как борется она сама с собой. Видел смятение в её глазах. Видел, как сдаётся её упрямство. — Ты меня проигнорировал, — сказала Соня упрямо, поднимая подбородок. — Я видела. Дмитрий откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди. Напомнил ей про сплетни. Которые на самом деле, были не выгодны прежде всего ему. Потому что Костенко тут же узнает об этом. И примет меры. Нет. Не сейчас. Слишком рано. И про разницу в возрасте тоже напомнил. Только непонятно кому, ей или себе. Семнадцать лет. Он старше ее почти в два раза. Но эта невозможная девчонка смотрела на него — прямо, вызывающе: «… Мне плевать, что скажут люди…» Дмитрий почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Смелая. Безрассудная. Моя. Последняя мысль пришла сама, и он не успел её остановить. И это было опасно. Слишком опасно. Потому что он действительно думал о ней. Слишком много. Слишком часто. Дмитрий смотрел на Соню — на её лицо, освещённое мягким светом ресторана, на непокорные пряди волос, на губы, всё ещё припухшие после поцелуя, — и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое, опасное, неконтролируемое. Он пытался бороться с этим всё воскресенье. Пытался убедить себя, что это просто физическое притяжение. Что пройдёт. Что он контролирует ситуацию. Но сейчас, глядя на неё, он понимал правду. Ты уже влюбился, идиот. Влюбился в двадцатилетнюю девчонку, которую используешь как инструмент против её собственного отца. И это меняло всё. План летел к чёртям. Контроль летел к чёртям. Вся его холодная расчётливость, вся его осторожность — всё разбивалось вдребезги о один простой факт: Он хотел её. Не как инструмент. Не как щит. Он хотел её саму. Видел, как Соня смотрит на него — с этой опасной смесью доверия и желания в глазах, — и понимал, что она влюбляется тоже. Это было то, чего он добивался. Это был его план. Но теперь всё изменилось. Потому что он влюбился сам. Дмитрий был в бешенстве, сжал руку в кулак под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Он не знал, как это остановить. Как вернуть контроль. И самое страшное — он не был уверен, что хочет останавливаться.