Часть 27

Дмитрий сидел в своем кресле, повернувшись к  панорамному окну, глядя на то, как закатное солнце топит Москву в расплавленном золоте. Огромный город у его ног казался сложной микросхемой, которой он привык управлять. Миллионы точек, миллионы людей, каждый из которых был либо ресурсом, либо помехой. Он умел читать этот город, как схему. Умел находить слабые места. Умел давить. Но сегодня система дала сбой. И сбой был не в коде, не в акциях и даже не в том, что по сводкам его службы безопасности в городе объявились те самые пятеро ребят из списка, которых он похоронил восемнадцать лет назад. Сегодня давление шло изнутри. На столе лежали отчёты из Припяти — нераспечатанные. Мигали непрочитанные уведомления на мониторе. Где-то в городе объявились пятеро из списка, которых он похоронил восемнадцать лет назад — живые, дышащие, представляющие угрозу. Это требовало немедленной реакции, холодного анализа, действий. Он должен был думать о том, как заполучить этих ребят. А он смотрел в окно и думал о Соне. Её лицо — вот что стояло перед ним вместо цифр, графиков и фамилий. Её расширенные зрачки, когда он заговорил с ней тем ледяным тоном. Подбородок, который она подняла с таким усилием, что оно было почти физически ощутимо. И последнее — одними губами, глядя прямо в глаза в закрывающихся дверях лифта: Ненавижу. Это ударило его сильнее, чем любая угроза. Сильнее, чем Зона. Сильнее, чем Сорокин с его ментальными щупальцами. Дмитрий сжал кулаки. Костяшки побелели. В груди ворочалось что-то тяжёлое, ломающее рёбра — он не сразу нашёл этому название. Не привык называть. Годами вытравливал из себя способность называть такие вещи. Ему хотелось сорваться с места. Прямо сейчас — вниз, в паркинг, в машину, гнать к ней. Ворваться, схватить за плечи, вытрясти это «ненавижу» поцелуями. Объяснить — всё объяснить. Но он не мог. Каждое его движение было под микроскопом. Сорокин. Если этот фанатик почует, что у Киняева появилось слабое место — живое, теплое, уязвимое — он не задумываясь нанесет удар. Дмитрий слишком хорошо знал, что делает Зона с теми, кого Сорокин считает «избранными». Он представил как в Сонину чистую кровь вливают кровь с частицами Зоны, превращая её в очередную марионетку, в безвольный сосуд для чужой воли... — Никогда, — выдохнул он, и его отражение в стекле ответило ему хищным оскалом. Он лучше сам станет её личным дьяволом, чем позволит Сорокину коснуться её хотя бы пальцем. Без вариантов. Ни при каких обстоятельствах. Она должна быть как можно дальше от него, в безопасности своей обычной, скучной жизни генеральской дочки. Даже если она будет проклинать его имя до конца своих дней. Его разрывало на части. С одной стороны — ледяная ярость на самого себя. За то, что зашел так далеко. За то, что не вышвырнул её вчера вечером, когда она только переступила порог, когда еще можно было остановиться. Когда узнал, что она еще девственница. И всё равно сорвался. Позволил себе одну ночь, которая теперь будет выжигать его изнутри годами. Он коснулся пальцами губ. Всё ещё чувствовал вкус её кожи. Шёлковистой, тёплой, пахнущей чем-то лёгким — зелёный чай, цветы, что-то ещё, чему он не нашёл названия, но запомнил намертво. С другой стороны разрыва — холодный, липкий страх от совершенно другой мысли: что, если бы она никогда не появилась? Что, если бы он так и остался этой выжженной оболочкой в дорогом костюме, не зная, что в нём ещё осталось что-то живое? Что он способен на эту невыносимую, удушающую нежность? — Идиот, — выдохнул он в пустоту кабинета. — Нахрен тебе всё это было не надо. Но это было. И он ничего не мог с собой поделать. На столе завибрировал телефон. Служба безопасности. Призраки из прошлого уже дышали ему в затылок и Костенко подбирался все ближе. Дмитрий нажал кнопку приема, и его лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску. Чувства были заперты в самый глубокий сейф. — Докладывайте, — сухо бросил он. - Дмитрий Александрович, - раздался в динамике голов начальника службы безопасности, - Генерал Костенко и пятеро фигурантов из списка приземлились. Но произошел инцидент – авария на дороге. Наш информатор сообщил, что четверо сбежали. У федералов остался только один – Георгий Петрищев. - Где он? -  отрывисто бросил Киняев,-  Куда Костенко его повез? На Лубянку? - Мы выясняем,-  почти виновато ответил начальник службы безопасности. - Поторопитесь,-  сурово приказал Дмитрий,-  Петрищев нужен мне через два часа. И ищите остальных. - Работаем. Киняев раздраженно бросил телефон на стол. Откинулся на спинку кресла. Задумался… Петрищев… Гоша…Он хорошо помнил его. Именно Петрищев остался тогда в доме, когда он, еще мальчиком, устроил пожар. Он и Антонова. Дмитрий помнил их перепуганные лица, на которых плясали отблески пламени. «… - Это чё за хрень? – воскликнул Петрищев, когда стакан с водой внезапно лопнул у него в руке. - Не бойся, Гоша, скоро все окончится, - сказал тогда десятилетний Деррик, глядя прямо на перепуганного парня. По-русски. Зона говорила в нем. - Какого? – воскликнула потрясенная Антонова,- наклонившись к мальчику ближе. - Did he speak Russian? – спросил священник, обернувшись к ребятам. - Да, нахрен, in Russian! – крикнул белый от ужаса Петрищев и его голос сорвался. – Что происходит-то? Священник выставил перед Дерриком библию и крест…» Киняев усмехнулся вспоминая того священника… Наивный идиот… Мысли его вернулись к докладу начальника службы безопасности. Значит, Петрищев. Уже что-то… Сейчас он снова был Киняевым. Человеком без сердца. И только едва заметный след на ладони, где он до крови впился ногтями в кожу, выдавал, что внутри него всё еще кричит Соня. Дмитрий встал и подошел к бару, встроенному в стену. Налил себе виски, но не выпил — просто смотрел, как янтарная жидкость дрожит в тяжелом хрустале. Воспоминание о том дне в доме священника — запах дыма, его собственный детский голос, звучащий чужой, утробной силой Зоны — обычно приносило ему чувство холодного превосходства. Но сейчас, после Сони, это прошлое казалось грязным. «Петрищев у Костенко. Это плохо», — холодная часть его мозга начала выстраивать шахматную партию. Дмитрий снова откинулся на спинку кресла, игнорируя тихий гул системного блока и мигание непрочитанных уведомлений на мониторе. В кабинете сгустились сумерки, и только подсветка башни «Федерация» за окном прорезала темноту холодным неоном. Он закрыл глаза. Перед ним снова возникла Соня. Не та испуганная девочка, что уходила утром, а вчерашняя. Та, которая стояла посреди его гостиной в его рубашке, глядя на него с такой обезоруживающей искренностью, от которой у него, человека, привыкшего к фальши и протоколам, перехватило дыхание. В ней было столько жизни — настоящей, не отравленной радиацией или амбициями — что Дмитрий на мгновение сам поверил, будто может быть просто мужчиной, а не инструментом в руках Сорокина или Зоны. Он коснулся пальцами своих губ. Он всё еще чувствовал вкус ее кожи. Шелковистой, пахнущей каким-то легким, едва уловимым ароматом зеленого чая и цветов. «Девственница...» — эта мысль снова отозвалась внутри тупой болью. Он понимал, что для нее это было не просто приключение. Для нее это было всё. А он? А он не смог устоять. Он видел, как менялось ее лицо, когда он заговорил с ней тем своим «деловым» тоном. Видел, как гас свет в ее глазах, сменяясь непониманием, а затем — жгучей, праведной ненавистью. — Ненавижу, — прошептал он в пустоту, пробуя это слово на вкус. Оно подходило. Она должна его ненавидеть. Это — ее единственный шанс спастись. Его воображение, отточенное годами работы со сложными схемами, вдруг подсунуло ему другую картинку. Что, если бы всё было иначе? Если бы он не был Киняевым, а она не была дочерью Костенко? Если бы они могли просто уехать... куда-нибудь, где нет «Кинтека», нет Сорокина, нет этого проклятого списка. Он представил ее утром. Солнце заливает кухню, она в его рубашке, которая ей велика, варит кофе и что-то напевает. Он подходит сзади, обнимает её за талию, утыкается носом в изгиб шеи... Дмитрий резко открыл глаза. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. — Бред, — выдохнул он. Этого не могло быть. Никогда. Он вспомнил её глаза перед самым уходом. В них была такая растерянность, будто её ударили под дых. Он и ударил. Сознательно. Чтобы она убежала как можно дальше. Но легче не становилось. Напротив, в груди росла черная, липкая дыра. Он понимал, что теперь, когда он узнал вкус этого света, его собственная тьма стала для него невыносимой. Каждая ночь в этой роскошной пустой квартире теперь будет пыткой. Дмитрий посмотрел на свои руки. Они всё еще помнили тепло её тела. «Прости меня, Соня», — подумал он, и эта мысль была такой непривычной, такой чужой, что он сам испугался её силы. Он тяжело выдохнул, сцепив зубы. И в этот момент снова зазвонил телефон. Он посмотрел на экран – снова начальник службы безопасности. - Слушаю,-  резко сказал он, нажав на ответ. - Дмитрий Александрович, мы нашли Петрищева. - Отлично,- холодно ответил Киняев,-  Где он?   - Костенко оставил Петрищева в ИВС на Петровке. - Что с остальными? Мне нужен Вершинин,-  спросил Дмитрий. - Пока не проявились нигде. Скрываются. - Землю носом ройте, перепашите весь этот чертов город, но достаньте мне их, - зло проговорил он. - Будет сделано. Он нажал кнопку на селекторе. — Подготовьте мою машину и машины сопровождения. Я уезжаю. - Если хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам, - бормотал он себе под нос, направляясь на Петровку, 38. Через двадцать минут боевик его службы безопасности втолкнул ему в машину бледного трясущегося Петрищева. Машины тронулись. Дмитрий с любопытством наблюдал за парнем, съежившимся на сидении рядом. Последний раз он видел его двадцать семь лет назад, когда был десятилетним мальчиком. А сейчас Петрищеву все еще 18, а ему уже 37. Забавная математика, замешанная на перемещении во времени. Киняев усмехнулся. - Кто вы? Что вам от меня нужно? – испуганно спросил парень. - А ты не узнаешь меня? – прищурился Дмитрий, пристально глядя на своего пленника. - Вас? – голос Петрищева дрожал,- Я никогда вас в жизни не видел. - Видел,-  кивнул Дмитрий, не отрывая взгляда от трясущегося парня. -  Еще как видел. Просто не помнишь. Он сделал паузу. - Это был очень давно… Должно быть я сильно изменился. Он усмехнулся. - А вот ты нет,-  почти весело добавил он. Пододвинулся ближе к лицу Петрищева и сказал, глядя ему в глаза: - Не бойся, Гоша, скоро все окончится. С холодным удовлетворением увидел панику в глазах парня и откинулся на спинку сидения. Он привез мальчишку в офис корпорации. Бойцы затащили Петрищева в его кабинет и вышли. Дмитрий смотрел на парня. Он уже знал о нем почти всё. Даже из какой он реальности. - Ну что, Гоша, повидал мир? – насмешливо спросил он и налил себе стакан воды.- Давай, рассказывай, как тебе Родина? Не похожа на Советский Союз? А как тебе Америка? А лучше начни с того, как вы оказались в Америке в 86-м году в моем доме. Или лучше скажи, как вы выжили после того, как я вас утопил здесь, в младенчестве? Ну? Как вы выжили? - Что? – испуганно переспросил Петрищев. Дмитрий медленно ходил из стороны в сторону, поглядывая на него. - Ну? Ничего не хочешь мне рассказать? – спокойно спросил он. - Я не знаю, - быстро и сбивчиво заговорил парень,-  Паша говорит, что это другие мы, которые родились здесь. С ним было тоже самое. Дмитрий задумался. Это было похоже на правду. - Реальность множественна, - напомнил он больше себе, чем ему. Усмехнулся. - Ну хорошо,- он обошел стол и приблизился к Гоше. – А где устройство, которое вас перемещало? Он поставил стакан на стол. Это было необходимо выяснить. Найти прибор для перемещения и уничтожить. Раз и навсегда. Чтобы никто больше не мог ничего изменить. Не мог предотвратить взрыв на станции и уничтожить Зону. - Его больше нет, - дрожащим голосом пролепетал Петрищев,-  Мы его разбили. Киняев не поверил ни на секунду. Надо быть полными идиотами, чтобы своими руками разбить то, что могло помочь им вернуться в свою реальность. Он разозлился. Не помнил людей, которые вот так вот нагло лгали ему в глаза. Схватил парня за шиворот: - Не ври мне! - Я говорю правду,-  проблеял Гоша. Дмитрий вдруг резко схватил его за голову, пальцами впиваясь в кожу. Сосредоточился, отсекая вырывающееся тело, крик, всё лишнее. Перед глазами замелькали картинки. Павел Вершинин бъет прибор для перемещения об старое бревно. Аппарат искрит, от него отлетают запчасти. Киняев резко выпустил голову Петрищева и выпрямился. Он увидел то, что хотел. Его немного трясло, впрочем, как и всегда, после подобных сеансов. - Уф… Надо же… - он взял стакан в руку,-  Это правда… Прошел вокруг стола, восстанавливая дыхание. - Ну, - продолжил он, размышляя вслух, -  раз устройства нет, значит опасность для меня представляете только… вы,  -  он вылил воду из стакана на свои руки, смывая кровь Петрищева с пальцев. Посмотрел на пленника. То, что они сами уничтожили прибор, здорово упрощало многое. Но не решало всё. Спустя полчаса, Киняев стоял посреди своей гостиной, не включая свет. В квартире царила та самая тяжелая, звенящая тишина, которая бывает в местах, где произошло что-то безвозвратное. Соня… Она снова тонкой струной зазвенела у него в мозгу. Он дернул ртом. В полумраке ему показалось, что он видит тень её тонкого силуэта. Он прошел в спальню. Подошел к кровати. Сел на то самое место, где сидела она. Его рука невольно коснулась подушки, сохранившей едва уловимый аромат её волос — цветов и чего-то неуловимо свежего. Он закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что если он протянет руку, то коснется её плеча. «Люблю...» — это слово пугало его больше, чем все остальные угрозы. Он не должен был этого чувствовать. Не он. Не сейчас. Не к ней. Но оно было — живое, горячее, невыносимое. Внезапно в висках возникла та самая знакомая, ледяная вибрация. Сначала это был просто тихий гул, похожий на шум работающего реактора, но через секунду он превратился в отчетливую, вибрирующую пульсацию в самом основании черепа. Зона. Сорокин. Дмитрий мгновенно подобрался. Он выстроил внутреннюю стену — холодную, непроницаемую, как зеркальный лед. Он знал: Зона не просто говорит, она сканирует. Он ищет малейшую трещину в его сознании. — Где Вершинин, Деррик? — голос прозвучал прямо в его мозгу, сухой и шелестящий, как старая листва. — Я чувствую твое нетерпение... Твой триумф... Но я чувствую и помехи. Что это за шум в твоих мыслях? Киняев почувствовал, как чужая воля начинает ощупывать его барьеры, пытаясь найти брешь. Зона была как поисковый пес — он чуял чужеродный эмоциональный фон. — Петрищев у меня, прибор уничтожен, — холодно ответил Киняев внутри себя, удерживая перед внутренним взором образ Гоши в его кабинете. — Вершинина ищут. Это лишь вопрос времени. — Все ли с тобой в порядке, Деррик... — Сорокин усилил давление. — Ты сегодня сам не свой… Дмитрий стиснул зубы так, что заболели челюсти. Он визуализировал лед, вечную мерзлоту, бетонные саркофаги — всё, что могло бы скрыть от Зоны образ Сони. Он блокировал её смех, её запах, её «ненавижу», заталкивая эти воспоминания в самую глубокую шахту своего сознания. — Это ярость, — выцедил Дмитрий сквозь ментальный блок. — Ярость на Костенко. Он мешает. Вибрация в голове на секунду затихла, Зона словно пробовала эту версию на вкус. — Не ошибись, Деррик... — шепот Сорокина стал угрожающим. — Вершинин нужен мне в Припяти. Найди его и привези сюда. Сейчас. Связь оборвалась так же внезапно, как и началась. Киняев пошатнулся, оперся рукой о стену. По лбу катился холодный пот. — Тварь... — прохрипел он, хватая ртом воздух. Он понимал: Зона что-то почуяла. Совсем немного, мимолетный отблеск её глаз, но этого было достаточно, чтобы охота началась не только на Вершинина. Если Зона поймет, кто такая Соня, она использует её не раздумывая. Киняев подошел к окну и посмотрел на ночную Москву. Где-то там, в одной из этих миллионов светящихся точек, сейчас была она. Телефон зазвонил в кармане пиджака. Он достал трубку. - Слушаю. - Дмитрий Александрович, мы взяли еще двоих – Горелова и Мадышеву,-  отчитался начальник службы безопасности. Он замолчал. - И? -  нетерпеливо спросил Киняев. - Есть проблема,-  нехотя признался говоривший. Дмитрий напрягся. - Я клещами должен выуживать из тебя информацию? -  прошипел он в трубку. – Так я могу… - Костенко взял одного нашего… живым… - медленно сказал начальник службы,-  И Вершинин с Антоновой тоже у него. - Блядь! -  выругался Киняев. Плохой расклад. Очень плохой. Значит, у него есть всего пара часов, пока генерал сможет что-то сделать. Время есть… Но совсем впритык. - Везите этих двоих и Петрищева на взлетную площадку. Мы улетаем в Припять. Дмитрий сбросил звонок и несколько секунд смотрел на погасший экран телефона. «Вершинин у Костенко. И один из моих людей — тоже». Это была катастрофа. Если боевик «Кинтека» заговорит под давлением генерала, Костенко получит всё: адрес, санкцию, повод для штурма. Дмитрий понимал, что у него больше нет времени на рефлексию и воспоминания о запахе Сониных волос. «Припять». Зона звала его домой, и на этот раз у него были рычаги давления на генерала — трое из списка. Он уже выходил из спальни, когда взгляд упал на прикроватную тумбочку. Тонкая серебряная цепочка. Соня обронила её ночью — он видел, как она упала, но тогда не поднял. Сейчас он остановился. Рука сама потянулась к украшению. Он взял цепочку. Сжал в кулаке. Холодный металл впился в кожу — тонкий, невесомый, такой маленький. Совершенно несерьёзная вещь. Он держал её и стоял секунду — одну только секунду, позволил себе. Я вернусь за тобой. Он заблокировал эту мысль немедленно. Сейчас — только холодный расчёт. Только Припять. Только работа. Цепочку он положил во внутренний карман пиджака. И вышел.