Часть 28

Соня зашла в квартиру, бросила ключи на полку — они упали неудачно, соскользнули, звякнули об пол. Она не стала поднимать. Скинула босоножки прямо у порога и прошла в ванную, не зажигая света в коридоре. Пустила воду — почти кипяток, столько, сколько могла вынести. Встала под струи и стояла, пока кожа не покраснела, пока пар не затянул зеркало, пока не перестала чувствовать на себе его руки. Почти перестала. Она намыливала плечи и старалась ни о чём не думать. Просто вода. Просто пар. Просто кафель под ногами. "Моя Соня". Она резко выкрутила кран. Стояла в тишине, слушая, как капает из носика последняя вода. Потом вышла, замоталась в полотенце и долго, придирчиво рассматривала себя в запотевшее зеркало — протёрла его ладонью, вгляделась. Искала следы. Что-то, по чему отец сразу поймёт. Он умел смотреть так, что люди сами всё рассказывали — она видела это тысячу раз, сначала не понимала, потом научилась бояться этого взгляда. Вроде ничего. Глаза красные — но это можно списать на усталость. Дима был осторожен. Дима. Она закрыла глаза. Одну секунду — просто одну секунду — позволила себе вспомнить его голос. Низкий, почти на выдохе: моя. Выдохнула. Открыла глаза. Стоп. Не думать. Ни за что, ни при каких обстоятельствах — не думать о нём. Иначе она снова расплачется, а красные припухшие глаза ей сейчас совершенно ни к чему. Отец приедет скоро. Соня действовала быстро и чётко — как на учениях, про которые папа иногда рассказывал в шутку. Натянула футболку и домашние штаны, рванула на кухню, на ходу вспоминая содержимое холодильника. Курица в морозилке. Овощи. Лимон. Быстро, просто и вкусно. Чабрец не забыть в чай — вот он, в дальнем углу полки, папин любимый. Она сунула курицу в микроволновку размораживаться, вытащила перец, цукини, помидоры. Включила духовку. Пока курица размораживалась, порезала овощи — ровно, аккуратно, сосредоточившись на движении ножа. Только это. Только доска, нож, перец, следующий. Не думать о том, как он смотрел на неё ночью. Не думать о том, как он отстранился утром. Нож. Доска. Цукини. Через час, когда курица уже доходила в духовке и по квартире плыл запах трав и чеснока, Соня открыла ноутбук, разложила на кухонном столе конспекты — стопкой, немного в беспорядке, как будто она и правда над ними сидела весь вечер. Заварила чай. Достала из шкафа жестянку с печеньем, пересыпала в корзинку. Огляделась. Неплохо. Можно даже сказать - хорошо. Взяла с полки учебник по гражданскому праву, села на диван, открыла на странице 142. «Недействительность сделок». Она уставилась в страницу. Вздохнула. Наша ночь — это тоже была недействительная сделка, Дима? Горечь поднялась так быстро и так остро, что она почти почувствовала её на языке. Она нашла в себе силы перевернуть страницу. Потом ещё одну. Читать не получалось. Щёлкнул замок входной двери. Соня вскочила — учебник съехал с колен, она подхватила его на лету — и выбежала в прихожую, на ходу придавая лицу выражение радостного ожидания. Она умела это. Не впервые. Хотя сейчас, действительно, соскучилась по отцу. — Папа! Сергей Костенко вошёл в прихожую — и она сразу увидела ссадину на лбу. Свежую, наспех обработанную, с запёкшейся коркой у виска. Лицо усталое, расстроенное. И взгляд — такой, каким он смотрел на людей, которые только что дали неправильный ответ на правильный вопрос. Видимо, на работе проблемы. Она успела подумать обо всем ровно секунду — и он обнял её. Как всегда. Прижал к себе, и она уткнулась носом в его плечо, в запах его пиджака, знакомый с детства. — Привет, Сонька. Как ты тут без меня? — Всё в порядке, папа, — она улыбнулась, отступила на шаг, показала на стол. — Вот, занимаюсь. Костенко бросил короткий взгляд на тетрадки и замер на пороге кухни. Глубоко вздохнул — ноздри чуть расширились. — Чай сделала? С чабрецом? — Да. И ужин приготовила. Иди переодевайся, кормить буду. Он ушёл в душ. Соня быстро убрала учебники и ноутбук в комнату, вернулась на кухню, накрыла на стол — тарелки, вилки, хлеб, корзинка с печеньем на край. Села. Сложила руки на столе. Разложила. Снова сложила. Спокойно. Ты в порядке. Всё в порядке. Минут через пятнадцать отец вошёл на кухню посвежевшим — в домашнем, с мокрыми висками. Сел. Соня пододвинула ему тарелку. — Приятного аппетита, пап. — Рассказывай, — он поддел вилкой кусок курицы. — Как ты тут одна? — Всё хорошо. Учусь. Скоро экзамены. — А свидание твоё вчера? — с нажимом спросил он, поднимая на нее внимательные глаза. — Подробнее. Кто он, чем занимается? Сердце Сони ухнуло вниз, ударилось о рёбра и замерло. Началось. — А, пап, — она услышала собственный голос — лёгкий, почти беспечный, она даже мысленно удивилась, откуда это берётся, — не бери в голову. Это уже не важно. Он мне не понравился. — О, как. - по голосу было непонятно, поверил или нет. — Да. — Она взяла печенье, откусила, словно эта тема её совсем не занимала. — Совсем не тот, кто мне нужен. Голос слегка дрогнул на последнем слове. Совсем чуть-чуть. Костенко отложил вилку. Посмотрел на неё — долго, внимательно, тем самым взглядом, которого она боялась. И вдруг спросил: — Соня. Он тебя не обидел? Она рассмеялась — получилось почти естественно, только чуть громче, чем надо. — Папа. Кому придёт в голову обидеть дочку генерала ФСБ? Дураков нет. — Это правильно, — одобрительно кивнул Сергей и снова взялся за вилку. Соня на пару секунд замолчала. "Нет, папа", — подумала она, глядя на его руки, на знакомые пальцы, на часы, которые он носил уже несколько лет. — "Он меня не обидел. Он меня убил. Но ты об этом не узнаешь. Никогда". Потому что если узнает — пойдёт до конца. Она знала отца. Он просто уничтожит Диму, и даже глазом не моргнёт. — Да бог с ними, с кавалерами, — она решительно перевела разговор. — Расскажи, как сам съездил. И откуда ссадина. Она кивнула на его лоб. — А, ерунда. В аварию попал, - отец равнодушно дернул плечом. — Пап, ты в порядке? — она посмотрела на ссадину с настоящей тревогой — и это был, наверное, первый момент за весь вечер, когда она не притворялась. — В полном, уверяю тебя. Он отодвинул пустую тарелку. Соня сразу придвинула кружку с чаем — горячую, правильную, как он любил. Всё шло хорошо. Отец либо слишком устал, либо его собственные рабочие дела не давали ему покоя — так или иначе, допрос с пристрастием, кажется, отменялся. Она тихонько выдохнула — так, чтобы он не заметил. Сергей Александрович медленно цедил чай, глядя в окно на вечернюю Москву. Огни, огни, огни — далёкие и равнодушные. — Хороший чай, Сонька, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Ты всегда знала, как меня успокоить. Соня сидела напротив, сцепив пальцы в замок под столом — крепко, до побелевших костяшек. Ей хотелось подойти, обнять его, уткнуться носом в плечо, как в детстве, и рассказать всё. Про то, как Дима смотрел на неё. Про его руки. Про то, как она проснулась счастливой — по-настоящему, до головокружения счастливой — а через десять минут уже стояла у лифта и едва сдерживала слезы. Про то, как она до сих пор чувствует его запах, хотя стояла под горячей водой почти полчаса. Но она сидела тихо. Держала пальцы в замке. Смотрела на отцовский профиль. Если она это скажет — мир окончательно рухнет. И Дима вместе с ним. Папа постарается.

Поздно вечером Соня лежала в темноте, натянув одеяло до самого подбородка, словно это могло защитить её от собственных мыслей. В квартире было тихо — отец наконец ушёл к себе. Только редкий скрип паркета в коридоре выдавал, что он тоже не спит, ходит из стороны в сторону, и у него тоже что-то на душе. Они лежали по разные стороны стены и оба не спали, и оба молчали — каждый о своём. Соня смотрела в потолок. По нему плясали блики от уличных фонарей — медленно, почти убаюкивающе. Она следила за ними и чувствовала, как внутри идёт война. Без правил. Без пленных. Без жалости. Одна её половина пылала. Она вспоминала его лицо — когда он отстранился от её поцелуя. Это спокойное, холодное, совершенно чужое лицо. "Тебе пора домой". Как о расписании. Как о встрече в ежедневнике, которую закрыли и вычеркнули. Она вспоминала — и ярость поднималась такая чистая, такая горячая, что становилось почти легче. Пусть папа его уничтожит. Эта мысль приходила и уходила, и каждый раз Соня давала ей немного побыть — потому что со злостью было легче, чем без неё. Пусть сотрёт его в порошок. Пусть заставит заплатить за всё — за ложь, за холодный тон, за то, как он выставил её за дверь. Она представляла его в наручниках — и чувствовала мимолётное, злое удовлетворение. Радость даже. Но стоило закрыть глаза — просыпалась вторая половина. Она кожей чувствовала фантомное тепло его ладоней. Тех самых, которые вчера ночью держали её — так, будто она была чем-то хрупким и одновременно единственным настоящим. Она вспоминала его голос — не утренний, ледяной, а ночной, низкий, почти на выдохе. Вспоминала, как он смотрел на неё — будто она была самым ценным, что он встречал в жизни. Люблю его, — шептал предательский голос внутри. — Несмотря ни на что. До сих пор. Она перевернулась на бок, обхватила подушку. Любовь и ненависть смешивались в такой ядовитый коктейль, что становилось трудно дышать — он жёг горло, растекался по рёбрам, не давал лежать спокойно. Она ненавидела его за то, что он заставил её поверить. За то, что произнёс это слово — "моя" — так, что она поверила. И одновременно — до боли, до сжатого горла — хотела, чтобы он оказался рядом. Прямо сейчас. Чтобы всё объяснил. Чтобы сказал, что это была чудовищная ошибка, недоразумение, что-то, что можно исправить. Паркет за стеной снова скрипнул — отец не спал. Соня замерла, прислушалась. Тишина. Она крепче обняла подушку. Страница 142. Недействительность сделок. Да, Дима. Именно так.