Часть 29

Сергей Костенко ехал домой в очень плохом настроении. Москва текла вокруг машины — вечерние пробки, красные огни, чьи-то раздражённые гудки. Он сидел, держа руль двумя руками, и смотрел на дорогу, почти не видя её. Допрос Петрищева не дал ничего. Вообще. Ноль. Он провёл с пацаном три часа, применил всё — давление, паузы, смену темпа, неожиданные вопросы — и получил в ответ либо испуганное молчание, либо такую ахинею, что слушать было стыдно. Ни на шаг не приблизился к разгадке. Зато загадки наросли, как поганки после дождя. Одно радовало — пробу для анализа ДНК он у парня всё же взял. Тихо, без лишнего шума. Через пару дней будут результаты. И тогда он решит, что делать дальше. Остальная четвёрка — в бегах. Ни камеры наблюдения, ни ориентировки ничего не дали. Залегли где-то, как мыши под плинтус. С одной стороны — даже неплохо: если он не смог найти их, то и Киняеву это будет проблематично. Но с другой — они были нужны ему, как воздух. Не только для теста. Он нутром чуял, что они что-то знают. Особенно Вершинин. Припять, улица Сорока лет Октября... Он снова услышал, как пацан называет точный адрес его старой квартиры. Описывает обстановку — чётко, без запинки. Как? Откуда восемнадцатилетний парень, который родился позже взрыва, мог знать это? Это не укладывалось никак. Он крутил это так и сяк весь день — объяснений не находил. Потом вспомнил аварию, и внутри поднялось раздражение — на этот раз на самого себя. Как они его обыграли-то? Вот так вот — просто обыграли, и всё. Костенко скрипнул зубами и крепче сжал руль. Пластик тихо скрипнул под пальцами. Ладно. Завтра он сделает вторую попытку разговорить Петрищева. Завтра он не будет таким добреньким. Давить будет по полной программе и посмотрит тогда, как тот запоёт. А сейчас он ехал домой. К Соньке. При этой мысли что-то в груди слегка отпустило — совсем немного, но всё же. Он три дня торчал в Вашингтоне, среди чужих лиц и американского кофе, который он терпеть не мог. Соскучился по дочке. Не то слово. Хотя с Сонькой тоже была проблема. Свидание у неё вчера вечером — надо выяснить про этого кавалера максимально быстро и максимально полно. Он уже прикидывал, как это сделать аккуратно, чтобы дочка не сразу поняла, что её колют на информацию. Хотя она поймёт. Умная. Вся в него. Он невольно усмехнулся. Будет сопротивляться, как всегда — фыркать, закатывать глаза, снова воспримет это как допрос, как ограничение. Будет верещать и упорствовать. Не понимает, дурочка, что это для ее же безопасности. Он открыл дверь квартиры своими ключами и зашел. С порога в нос ударил запах курицы, чеснока и чего-то еще, очень знакомого и приятного. Сергей остановился на пороге и просто вдохнул. Как же хорошо дома. Дочка выскочила в прихожую почти сразу — в джинсах, в какой-то лёгкой футболке, с волосами, убранными наспех. — Папа! Он подхватил её — она была всё такой же его маленькой девочкой, хотя сама бы не согласилась с этим определением — и прижал к себе крепко. Она пахла чем-то своим, домашним. Он стоял так секунду дольше, чем собирался. — Привет, Сонька. Как ты тут без меня? — Всё в порядке, папа. — Она улыбнулась, отступила на шаг, показала куда-то в сторону кухни. — Вот, занимаюсь. Он бросил мельком взгляд на стол с учебниками и тетрадями. Улыбнулся внутренне — не подал виду. Постановка была искусная, но всё же постановка: слишком живописный беспорядок, слишком много всего сразу, чтобы это выглядело как реальная работа. Сонька старалась, но он читал людей профессионально уже тридцать лет. Он  принюхался. Чабрец… Точно… Чай с чабрецом. Внутри у него что-то потеплело. Сонька заварила. Знала, что он любит. — Чай сделала? С чабрецом? – умильно глядя на дочь, спросил он. — Да. – Сонька кивнула,- И ужин приготовила. Иди переодевайся, кормить буду. Ужин – это вообще было прекрасно. Он быстрым шагом ушёл в душ. Стоял под горячими струями воды, думал про сегодняшний день. Хреновый, в общем-то, но Сонька встретила дома ужином и он немного отошел. Раздражение утихло. Мылся долго, дольше обычного — и чувствовал, как Вашингтон смывается с кожи. И Петрищев смывается. И авария. И Вершинин с его точными адресами. Вода шумела, давила на плечи, на затылок, и он стоял, закрыв глаза, и думал, что сегодня — просто сегодня — он побудет отцом. Без погон. Без служебного пистолета в кобуре. Завтра. Завтра он со всем разберется. Он вышел из душа посвежевшим, натянул домашние брюки и футболку и прошёл на кухню. И чувствовал себя гораздо лучше. От еды поднимался ароматный пар. Курица, зарумянившаяся до правильной корочки, овощи, хлеб нарезан. Он вдохнул с удовольствием и предвкушением – дочка отлично готовила. Без особых церемоний сел за стол. Соня пододвинула тарелку. — Приятного аппетита, пап. — Рассказывай, — он поддел вилкой кусок курицы, разрезал. — Как ты тут одна? — Всё хорошо. — Она пожала плечами, неопределённо. — Учусь. Скоро экзамены. — А свидание твоё вчера? — он поднял глаза. — Подробнее. Кто он, чем занимается? Он смотрел на неё внимательно — не в упор, боковым зрением, как умел. И увидел: в глазах у неё что-то дёрнулось. Мгновенно, почти незаметно. Но он заметил. — А, пап, — сказала она нарочито лёгким голосом, и эта нарочитость была слышна так же отчётливо, как фальшивая нота, — не бери в голову. Это уже не важно. Он мне не понравился. Что-то в ее тоне Сергею не понравилось. Он почувствовал, что она врет. — О, как. — Да. — Она взяла печенье, откусила, старательно делая вид, что ей все равно. — Совсем не тот, кто мне нужен. Голос дрогнул. Самую малость — на последнем слове. Он услышал. Сергей отложил вилку и посмотрел на дочь — долго, молча, изучающе. Смотрел так, как смотрел на людей на допросе, когда важно было не спугнуть, а понять. Что-то было не так. Что-то было совсем не так. Слишком ровно она держалась. Слишком правильно улыбалась. Соня умела скрывать, он знал это — умела ещё с подросткового возраста, когда скрывала двойки и поздние возвращения домой. Но сейчас это было другое. Другой масштаб. Он спросил, и внутри что-то замерло: — Соня. Он тебя не обидел? Она фальшиво рассмеялась. Эти неестественные интонации он слышал прекрасно. — Папа, кому придёт в голову обидеть дочку генерала ФСБ? Дураков нет. Так то оно так, конечно. Но проверить все же стоит. Он снова взялся за вилку: — Это правильно. Но продолжал наблюдать — краем глаза, не выдавая этого. Видел, как она о чём-то думает, сидя с прямой спиной и слегка сжатыми пальцами на краю стола. Что-то в ней было напряжено — тонко, как струна, которую перетянули чуть больше нормы. И взгляд у неё был такой, каким она смотрела в детстве, когда пыталась не заплакать и очень старалась, чтобы он этого не видел. Обидел, — понял он вдруг. — Всё-таки обидел. Но давить сейчас — значит получить наглухо захлопнутую дверь. Он знал свою дочь. А потом она резко сменила тему разговора. — Да бог с ними, с кавалерами. Расскажи, как сам съездил. И откуда ссадина? Тема была неприятная. Он слегка поморщился, вспоминая, как облажался. — А, ерунда. В аварию попал. — Пап, ты в порядке? — на этот раз она переживала совершенно искренне. — В полном, уверяю тебя. Он доел последний кусок, отодвинул тарелку. Соня сразу, без слов, пододвинула кружку с чаем. Он взял её в руки — тяжёлую, горячую, правильную — и почувствовал, как тепло идёт сквозь керамику в ладони. Явно отвлекала. Он видел её насквозь — как всегда видел, с тех пор, как она была маленькой и думала, что папа ничего не замечает. Но сейчас он решил не давить. Завтра он выяснит, что это за поклонник такой, про которого Сонька молчит, как партизанка на допросе. Пробьёт по базе, если нужно. Найдёт. Эта мысль — про допрос — снова вернула его к Петрищеву, и внутри снова поднялось раздражение. Расколоть восемнадцатилетнего пацана он не сумел. Четверо остальных бегают по Москве, и он понятия не имеет где. Он цедил чай, глядя в окно на ночные огни города. Москва светилась ровно и спокойно — миллион окон, миллион чужих историй. Где-то там прятались четверо непонятных людей с его адресом в Припяти в голове. Завтра. Завтра всё это снова станет его работой. А сейчас — чай. Кухня. Сонька напротив, которая подогнула под себя ногу и смотрит в кружку. — Хороший чай, Сонька, — сказал он тихо, не оборачиваясь от окна. — Ты всегда знала, как меня успокоить. Вечером дочь уже ушла к себе, а он еще долго ходил по спальне, мерил ее шагами, думал. «Припять, улица Сорока лет Октября...» — эхом отзывался в голове голос Вершинина. Как??? Как пацан мог знать точный адрес его старой квартиры в Припяти и тем более – обстановки внутри. А он описал ее очень четко. Это не укладывалось у генерала в голове. Никак. Никаких объяснений этому он найти не мог. В десять часов Сергей, наконец, лёг. Вытянулся на кровати, закрыл глаза. Тело гудело — восемь часов перелета, смена часовых поясов, сегодняшняя беготня. Надо было поспать. Хотя бы немного. Голова шла кругом — старое дело, Киняев, Сонькин кавалер, которого он ещё найдёт и поговорит с ним по-мужски... Он выдохнул. Надо отдохнуть. Закрыл глаза. Из сна его через  час вырвал звонок мобильного телефона. - Костенко, - бросил он в трубку не открывая глаз, еще на автопилоте. - Сергей Александрович, Это Олег из ИВС. Вашего задержанного забирают. - Какого еще? – не сразу понял Сергей. - Ну, которого вы недавно привезли. Петрищев Георгий. Сон слетел мгновенно, как не было. Сергей рывком сел на кровати — резко, так что потемнело на секунду в глазах. — Олег, не отдавай! — он уже вскочил, хватал с кресла брюки, зажимал телефон плечом. — Ни под каким предлогом! Слышишь меня? Задержи их хотя бы на пять минут. Я скоро буду! — Сергей Александрович, я не могу, — в голосе дежурного было что-то виноватое и одновременно беспомощное, — у них санкция прокурора... — Задержи, говорю! — он натягивал брюки одной рукой, второй прижимал трубку к уху. — Есть, — услышал в трубке — и потом звуки борьбы, чьи-то голоса, грохот. Твою ж мать. Он бросил телефон на кровать, натянул футболку, схватил пиджак. Он выскочил в коридор — и едва не столкнулся с Сонькой. Она стояла в дверях своей комнаты — растрёпанная, в пижаме, щурилась от света. Моргала сонно, непонимающе. — Пап, что происходит? — спросила, зевая, прикрыв ладонью рот. — Мне надо срочно уехать, — он уже надевал пиджак на ходу. — Надолго? — она потёрла глаза, как в детстве. — Не знаю. Он остановился на секунду — одну только секунду. Притянул её к себе, поцеловал в лоб — она была тёплая, сонная, пахла своими духами и сном. Прижал к себе на мгновение. Потом отпустил. Схватил ключи от машины со столика в прихожей — они звякнули — и выскочил из квартиры, на ходу застёгивая пиджак.