Часть 32

Будильник прорезал тишину комнаты ровно в семь тридцать. Звук — резкий, настойчивый — врезался в сон, выдернул из темноты. Соня не вскочила, как обычно. Она лежала неподвижно, глядя на то, как серый утренний свет медленно заполняет углы. Вчерашнее утро было другим. Вчера был запах его дорогого парфюма, смешанный с чем-то другим, интимным, её собственным, хруст простыней и тишина огромной квартиры, которая казалась тогда самым безопасным местом в мире. Соня почувствовала, как сжимается что-то внизу живота — не от возбуждения, а от боли. Острой. Режущей. После первого раза. Она помнила всё. Каждую деталь. Как он смотрел на нее. Как касался. Как шептал её имя. Как она чувствовала себя... любимой. Нужной. Единственной. «Моя Соня»… А сейчас она чувствовала себя так, будто из неё вынули душу. Тело было тяжёлым, чужим, а кожа до сих пор хранила фантомное ощущение его рук — там, где он прикасался к лопаткам, где прижимал к себе. Соня лежала и смотрела в потолок. Не двигалась. Просто смотрела — на те же блики от окна, на ту же трещинку у карниза, которую она знала наизусть. Своя комната. Своя кровать. Своя подушка, которая пахла её шампунем и духами, а не им. Она закрыла глаза. Не думать о нём. Не думать — и сразу же, немедленно перед глазами — парк. Как они шли по аллее, а потом он поцеловал ее у пруда. Потом гроза. Гром ударил неожиданно, она вздрогнула, а он — она помнила это так отчётливо, как помнят вещи, которые хочется забыть — накрыл её своим пиджаком. Молча. Просто накрыл и ничего не сказал. И подхватил на руки. Как будто это было естественно. Как будто она была его. И молнии, бьющие в асфальт, ливень, который смыл все границы между «можно» и «нельзя». «Переоденешься, обсохнешь». И она согласилась. Идиотка. Знала, чем это закончится. И всё равно согласилась. Соня откинулась на подушку, закрыла лицо руками. Гроза. Как декорация к произошедшему. Романтично. Красиво. Как в кино. "Моя Соня.." Потом она действительно стала его. Соня открыла глаза. Потолок. Трещинка у карниза. Она пыталась понять — жалеет ли. Ведь должна жалеть. По всем правилам, по всей логике, которой её учили — должна. Девочки из хороших семей не проводят ночь с мужчиной, которого знают несколько дней. Дочери генералов не просыпаются в чужих постелях и не надевают чужие рубашки, как будто они там хозяйки. Она прислушалась к себе честно — так, как умела, когда оставалась одна. Прагматик внутри неё, та самая отличница с юрфака, твердила: «Да. Это была ошибка. Сделка с заведомо ложным результатом». Но тело отвечало иначе. Глухой, тягучей болью в самом низу живота оно говорило — нет. Не жалела. Дима был первым, кто заставил её почувствовать себя не «дочкой генерала», не «перспективной студенткой», а просто женщиной. Каждой клеткой, каждым вдохом. И именно это делало его утренний холод таким невыносимым. Этот его взгляд — пустой, отстранённый, как у хирурга перед операцией. «Тебе пора». — Идиотка, — прошептала Соня в подушку. Голос прозвучал хрипло. Как можно любить человека, который выставил тебя утром? Который посмотрел на тебя холодным взглядом и сказал «уезжай»? Но сердце не слушалось разума. Только к нему она почувствовала что-то. С мальчиками ее возраста — ничего. Пустота. С ним — огонь. Даже если этот огонь сжёг её саму. Вот в чём была проблема. В том, что он был именно тот. Не случайный, не по глупости, не от одиночества — именно тот. Первый, с которым она почувствовала что-то настоящее, что-то такое, от чего земля немного уходила из-под ног. Она думала, что так бывает только в книжках — оказалось, бывает и в реальности. Просто в реальности это заканчивается иначе. Наверное, так тоже бывает. Всё сложилось не так, как она предполагала. Предполагала она... что? Что утром он обнимет ее. Скажет, что любит. Что это было особенным. Соня усмехнулась — горько, зло. Наивная дура. Романтические иллюзии. А реальность... Реальность — холодный взгляд и «тебе нужно уехать». Соня резко откинула одеяло и села. Хватит. Лежать и перебирать в памяти — это не её метод. Это метод людей, которые позволяют себе раскисать. Она не из таких. По крайней мере, она очень старалась не быть из таких. Она, все таки, дочка генерала. Встала. Ноги нашли тапочки на полу. Она прошла в ванную, не зажигая в комнате свет, — хватало того, что пробивался из-за штор. Пустила воду, умылась — холодной, потому что холодная не давала думать, холодная требовала просто дышать. Смотрела на себя в зеркало, пока стекала вода с подбородка. Ничего не изменилось: те же скулы, тот же разлёт бровей. Но взгляд стал другим — тяжёлым. Боль от холода немного протрезвила. Она сделала глубокий вдох, потом выдох. Она всегда была такой — практичной, рациональной, не склонной к истерикам. Она не могла вернуть то, что было. Не могла  перемотать время назад. Не могла сделать так, чтобы вчерашней ночи не было. Но... Могла жить дальше. Любя и ненавидя Диму одновременно. И чувствуя себя идиоткой. Потому что при всём том, что он сделал — как холодно смотрел на неё утром, как выставил, как не позвонил после, — в глубине души она знала: Всё равно она любит его. Всё равно. Ублюдка. Холодного. Жёсткого. Любит. Соня вытерла лицо полотенцем, вышла из ванной. Вернулась в комнату, открыла шкаф. Да, она любила его. Вот в чём была настоящая проблема — не в том, что ночь случилась, не в том, что он выставил её утром как чужую — а в том, что при всём этом она его любила. До сих пор. Прямо сейчас, стоя перед шкафом в растрёпанном виде и выбирая между двумя джинсами — любила. Это было абсолютно нелогично и совершенно неуправляемо. Она чувствовала себя униженной, раздавленной, и в то же время её трясло от ярости. Любовь и ненависть внутри неё не сменяли друг друга, они существовали одновременно, переплетаясь в тугой жгут. Существовали в ней одновременно, не вытесняя друг друга, — и это было, пожалуй, самым странным ощущением в её жизни. Как два огня, которые горят рядом и не гасят один другой, а просто жгут с разных сторон. Выбрала джинсы и белую футболку. Простое. Понятное. Закрыла шкаф. Бросила одежду на кровать. Села рядом и, уткнувшись локтями в колени, опустила голову на руки, впиваясь пальцами в волосы. Она хотела, чтобы отец нашёл его и уничтожил. Она хотела, чтобы Дима заплатил. За то, что заставил влюбиться. За то, что был первым. За то, что утром посмотрел на нее холодным взглядом и сказал «уезжай». Она хотела,чтобы отец стёр его в порошок за этот ледяной тон. И в ту же секунду холодела от мысли, что с Димой может что-то случиться. Именно поэтому вчера вечером улыбалась и говорила он мне не понравился — легко, убедительно, глядя папе в глаза. Потому что если сказать правду — генерал пойдёт до конца. Она знала отца. Он просто его уничтожит, методично и профессионально, и даже не поморщится. Соня не хотела этого. И хотела одновременно— потому что обида за разбитые чувства тоже требовала чего-то. Справедливости, что ли. Или просто — чтобы ему тоже было больно. Как было больно ей. Ненавижу его. За то, что он со мной сделал. Люблю его. Несмотря на то, что он со мной сделал. Война. Настоящая война бушевала сейчас внутри нее. «А любовь, Соня, — это всегда война». Его слова. И он был прав. Ублюдок был прав. Она встала. Надела джинсы и резко застегнула молнию, потянулась за футболкой. Идиотка, — привычно сказала внутренняя строгая часть её. — Классическая идиотка. Он выставил тебя за дверь через десять минут после пробуждения, а ты всё равно не хочешь, чтобы его трогали. Она не стала спорить. Внутренняя строгая часть была права. Но любовь не спрашивает, права ты или нет. Соня вышла в коридор. В квартире было слишком тихо. Дверь в комнату отца — приоткрыта. Она остановилась, прислушалась. Тишина. Не та тишина, когда человек спит — другая, пустая. Она осторожно открыла дверь. Кровать была застелена. Нетронута. Отец так и не приезжал, не ночевал дома. Соня закрыла дверь и несколько секунд стояла в коридоре, переваривая это. Почувствовала облегчение — странное, виноватое - может, это к лучшему. Он не увидит  её сейчас — этого выражения лица, которое она вчера так старательно контролировала, но которое всё равно, наверное, что-то выдавало. Папа умел смотреть. Сейчас она была не уверена, что выдержала бы его взгляд. Если бы отец был здесь, он бы не просто увидел её красные глаза. Он бы услышал, как у неё сбивается дыхание при каждом звуке уведомления на телефоне. Он бы вытряс из неё правду за пять минут. А правда была в том, что она готова была проклинать Диму последними словами и одновременно — прямо сейчас — отдать всё, чтобы он снова назвал её «своей» тем низким, вибрирующим голосом. А если бы она призналась... Папа уничтожил бы Диму. Профессионально. Методично. Без эмоций. Проверил бы через базы. Нашёл бы компромат. Надавил. Посадил. Или хуже. Генерал просто убил бы его. Мысль была чёткой, ясной. Соня почувствовала, как внутри что-то сжимается. Нет. Не хочу этого. Она прошла на кухню. Включила чайник — он загудел тихо, привычно. Достала кружку, кофе, машинально поставила на стол. Огляделась. Вчерашняя корзинка с печеньем всё ещё стояла на краю. Папина кружка — вымытая, на сушилке. Всё было на своих местах, всё было нормально. Чайник щёлкнул. Соня налила кипяток, обернула кружку ладонями. Горячо — почти обжигало — но она держала. Стояла у окна и смотрела на улицу. Утро было серым, обещало дождь. Машины внизу ехали медленно, кто-то шёл с зонтом, хотя дождя ещё не было. Она думала о том, как он смотрел на неё. Не утром — ночью. Как будто она была самым ценным, что он держал в руках. Она не могла это придумать — не такая у неё богатая фантазия, чтобы выдумать такой взгляд. Значит, это было настоящим. Хотя бы тогда. А утром — «тебе пора домой». Она сделала глоток. Обожгла язык. Поморщилась. Достала из холодильника молоко и плеснула в кофе. Да, так лучше. Любовь и обида крутились внутри медленно, тяжело, как два жернова. Между ними — она. Немного перемолотая, но стоит. Подбородок держит. Дочь генерала, как-никак. Она допила кофе, помыла кружку. Вернулась в комнату, собрала сумку — учебники, конспекты, кошелёк, ключи, телефон. Встала перед зеркалом, собрала волосы в хвост. Посмотрела на себя. Нормально. Вполне себе нормально. Нанесла немного туши — привычным движением, не думая — и накрасила губы. Не потому что хотела быть красивой. Просто потому что это был ритуал, который говорил телу: день начался, ты в порядке, вперёд. Тело почти верило. «Хорошо», — подумала она, резко дергая замок сумки. — «Пусть так». Соня закрыла квартиру, спустилась вниз. Вышла на улицу — воздух был влажным, пахло асфальтом и правда собирался дождь. Она пошла к метро, засунув руки в карманы джинсов. Думала — не хотела, но думала. Вспоминала его голос. Ночной, тихий, почти на выдохе: моя Соня. Вспоминала его руки. Вспоминала, как засыпала — с ощущением, что вот так, наверное, и должно быть, что вот это — правильно. И вспоминала, как он смотрел в окно, пока говорил ей уходить. Не на неё — в окно. Потому что ему было проще смотреть в окно, чем на неё. Трус, он даже не смог сказать ей это глядя в глаза. Это слово встало рядом с люблю и оба никуда не делись. На улице Москва жила своей обычной агрессивной жизнью. Соня спустилась в метро. Поезд пришёл через две минуты — она нашла место у окна, села, прижалась плечом к холодному стеклу. В вагоне было шумно, кто-то говорил по телефону, кто-то слушал музыку — обычное утро, обычный город, обычные люди. Никто из них понятия не имел, что творится у нее внутри. Соня смотрела на своё отражение в тёмном стекле между станциями — размытое, нечёткое. Почти не узнаваемое. Что было — было. Жить дальше. За окном мелькали тёмные стены тоннеля. Она жила дальше. Что-то в этом всё равно было живым — больным, злым, запутанным, но живым. И, наверное, это было лучше, чем ничего. Хотя она пока не была в этом уверена.