Часть 34

Дмитрий сидел в глубоком кожаном кресле, в своих апартаментах в административном корпусе ЧАЭС, глядя на мониторы. Ментальные блоки, которые он выстраивал годами, сейчас казались тонкими, как папиросная бумага. Соня. Её запах, её доверчивый взгляд в ту роковую ночь — всё это пульсировало в висках, мешая сосредоточиться. Он потер переносицу и встал. Подошел к окну и оперся руками о подоконник. Смотрел на Припять. Мёртвый город простирался внизу — серые коробки домов, пустые улицы, заросшие деревьями площади. Красиво. По-своему. Дмитрий сжал виски пальцами, массируя, пытаясь унять тупую боль, которая пульсировала в висках с самого утра. Не думай. Ни о чём. Особенно — не о ней. Но мысли не слушались. Соня. Имя всплывало само собой — настойчиво, навязчиво. Он видел её лицо перед глазами — бледное, с заплаканными глазами, когда она оделась утром и ушла. «Дима, что происходит? Объясни. Пожалуйста...» Он не объяснил. Просто выгнал. Дмитрий сжал челюсти, выстраивая ментальный блок — толстую стену между мыслями о ней и... тем, что было внутри. Зоной. Тёмной, живой силой, которая жила в его крови, читала его мысли, чувствовала его эмоции. Не думай о ней. Зона не должна знать.Иначе... Он не хотел представлять, что будет, если Сорокин узнает. Если Зона узнает о Соне. Она воспользуется ею. Если не что-то похуже. Дмитрий провёл рукой по лицу, выдохнул. Блок держался — пока. Но требовал постоянной концентрации. Каждую секунду он чувствовал, как внутри шевелится Зона — холодная, любопытная, пытающаяся просочиться сквозь стену. Вспыхнул сигнал защищенной линии. Служба безопасности из Москвы докладывала сухим, срывающимся тоном: — Дмитрий Александрович, спецназ ФСБ штурмует московский офис. Генерал-майор Костенко лично командует операцией. У них ордер на ваш арест. Они уже в холле. Дмитрий криво усмехнулся— холодно, без юмора. Оперативно сработал, генерал. — Голограмма активирована? — спросил он. — Да. Всё работает. Камеры транслируют в реальном времени. — Хорошо. Соединяйте меня с системой. Я буду управлять голограммой лично. — Есть. Дмитрий прошёл к столу, открыл ноутбук. Он нажал кнопку, активируя систему удаленной проекции. Экран загорелся — несколько окон с трансляцией камер из московского офиса. На главном экране развернулось изображение его московского кабинета. Он видел, как Костенко — злой, в тактическом обвесе, с пистолетом в руке — врывается в холл головного офиса "Глобал Кинтек". Дмитрий смотрел на него через объектив скрытой камеры и чувствовал странный, почти мазохистский укол иронии. Он смотрел в глаза генерала и видел в них Соню. Тот же разлет бровей, та же стальная воля. «Если бы ты знал, генерал...» — пронеслось в голове у Димы. — «Если бы ты только знал, что я сделал с твоей дочерью. Что я был первым. Что я держал её в руках так, как ты никогда не позволил бы ни одному мужчине... Ты бы не арестовывать меня пришел. Ты бы всадил мне пулю между глаз, не дожидаясь санкции прокурора». Дмитрий активировал голограмму, развернул её спиной к двери. Встал сам так же — спиной к ноутбуку, синхронизируя движения. Система копировала каждый жест, каждый поворот головы. На экране он видел, как двери его кабинета вылетели. Как спецназ ворвался внутрь. Дмитрий медленно повернулся — и голограмма повернулась вместе с ним. Он видел Костенко на экране. Лицо жёсткое, сосредоточенное. Пистолет в руке. На лбу — свежая ссадина. Дмитрий синхронизировал аудио, и его голос зазвучал через динамики в кабинете: — Добрый вечер. Мы не поздно? — услышал он голос Костенко, издевательский, насмешливый. Дмитрий усмехнулся, глядя на экран. Доволен? Не радуйся раньше времени. — Что вы, генерал, — ответил он через систему. — Я всегда рад таким уважаемым людям. Он видел, как Костенко прищурился. — А ты меня знаешь, — сказал Костенко. — Как же, — Дмитрий усмехнулся шире. — Грех не знать того, кто под тебя полжизни копает. Он видел, как сжались пальцы Костенко на пистолете. Как напряглась челюсть. Злой. Хорошо. Пусть злится. — Киняев Дмитрий Александрович, — официальным тоном произнёс Костенко. — У меня есть постановление о вашем задержании. По подозрении в совершении преступления, предусмотренного пунктом «ж», часть вторая, статья сто пятая УК РФ. — Ох, — спокойно ответил Дмитрий, закладывая руки за спину. — Это я и такой злодей… Он управлял голограммой небрежно, почти играя. Видел, как Костенко кипит от злости. Как пытается сдержаться. — В Лефортово тебе так смешно не будет, — бросил генерал. — А кто тебе сказал, что я окажусь в Лефортово? — А кто тебе сказал, что нет? Дмитрий вздохнул, покачал головой. Голограмма скопировала движение. — Ты пешка, генерал, ты не видишь всей картины, — начал он. — Я хочу создать великое, действительно нужное… И… иногда убираю преграды. — Убийство пятерых младенцев — это преграда? — зло спросил Костенко, делая шаг вперёд. Да. Именно преграда. Но ты не поймёшь. Никто не поймёт. Дмитрий снял очки — медленно, демонстративно. Голограмма повторила. — Помнишь сказку об изумрудном городе? — спросил он. — Им выдавали очки, чтобы сияние изумрудов не ослепило их. А на деле же очки были… зелёными… И из-за этого самый обычный город казался им изумрудным… Он видел на экране лицо Костенко. Напряжённое. Настороженное. Понимает, что что-то не так. Инстинкт. Хороший инстинкт, генерал. Но сейчас он тебя подводил. — Очки запирались на замок, — Дмитрий посмотрел прямо в камеру, прямо в глаза Костенко. — Ты свои, похоже, никогда не расстегнёшь. И вдруг он увидел. Глаза. Серо-зеленые. Холодные. Пристальные. Как у Сони. Точно как у неё. Дмитрий замер, глядя на экран. Её глаза. Её отец. Ментальный блок дрогнул — едва заметно, но он почувствовал. Зона внутри зашевелилась, потянулась к мыслям о Соне. Нет. Не сейчас. Он усилием воли восстановил блок, выдохнул. — А ты, значит, Гудвин, да? — услышал он насмешливый голос Костенко. Дмитрий дёрнул бровью, возвращаясь к игре. — Великий… — он сунул руку в карман, достал пистолет -голограмма скопировала, — …и ужасный. Щёлкнул предохранитель — звук чёткий, отчётливый. Он видел, как спецназовцы вскинули оружие. Как Костенко прищурился, поднимая свой пистолет. — Бог ты мой, поверить не могу! — почти радостно воскликнул генерал. — Неужели ты мне сделаешь такой подарок? Умоляю, подними! Дмитрий усмехнулся. Если бы ты знал, генерал... Мысль пришла сама собой, и он почувствовал, как блок снова дрогнул. Соня. Её тело под его руками. Её стоны. Её невинность, которую он взял. Дмитрий представил на секунду: если бы Костенко узнал. Если бы увидел их вместе. Если бы понял, что он, Дмитрий Киняев, переспал с его двадцатилетней дочерью. Лишил её девственности. Он бы выстрелил мне в лоб. Не раздумывая. Даже не моргнув. И был бы прав. На экране командир спецназа что-то сказал Костенко. Дмитрий не расслышал — кровь шумела в ушах, мысли о Соне пробивались сквозь блок. — Дёрнется — убейте, — услышал он приказ Костенко. Забавно… Дмитрий резко вскинул руку с пистолетом. Голограмма повторила. Грохот автоматных очередей оглушил динамики. Он видел на экране, как разлетелись стеклянные панели  экранов за спиной голограммы. Как пули прошли сквозь изображение, не причинив ему вреда. — Не стрелять! — Костенко вскинул руку. Дмитрий видел, как генерал приблизился к голограмме. — Твою мать! — воскликнул Костенко. — Это голограмма! Наконец то сообразил. - Генерал, — сказал кто-то из бойцов. — Смотрите — камера. Он нас видел. Дмитрий усмехнулся, глядя на экран. Видел. Вижу. Слышу. Он активировал финальное сообщение. — Захочешь увидеть меня лично, жду тебя в Припяти, — сказал он через систему. Костенко обернулся к голограмме, лицо удивленное. — В Припяти? — Ну ты же знаешь, у меня там много работы… — Дмитрий сделал паузу. — Если хочешь увидеть живыми трёх малышей, привезёшь мне четвёртого. Девчонка… не нужна, можешь оставить себе. Он видел, как сжалось лицо Костенко. Как напряглись плечи. — Этого не будет! — твёрдо сказал Костенко. — Киняев, отпусти ребят! — А то что? — насмешливо переспросил Дмитрий. — Пробьёшь ещё одну дырку в стекле? Он сделал голос жёстче, холоднее: — Парень должен быть в Припяти завтра! Или этих троих будешь вылавливать из канавы по одному… как тогда… в девяносто пятом… Больно, генерал? Хорошо. Пусть болит. Дмитрий отключил систему. Голограмма исчезла. Он закрыл ноутбук, откинулся на спинку кресла. Тишина. Только ветер завывал за окном. Дмитрий закрыл глаза, и сразу увидел её. Соня. Лицо бледное, губы опухшие от поцелуев, волосы растрепались. Она лежала в его постели, смотрела на него широко распахнутыми глазами. «Дима...» Он бы дорого отдал, чтобы у него была возможность быть с ней. Проснуться рядом. Обнять. Сказать, что та их ночь не  была не ошибкой. Что он любит её. Но понимал, насколько это невозможно. Он не мог быть с ней. Зона не отпустит. Сорокин не отпустит. Дмитрий открыл глаза, достал из кармана тонкую серебряную цепочку. Он поднял украшение к свету, смотрел, как блестит серебро. Единственное, что у меня осталось от неё. Провёл пальцами по тонким звеньям, вспоминая, как эта цепочка лежала на её шее. Как он целовал эту шею, чувствовал под губами её пульс. Соня. Ментальный блок дрогнул. Нет. Не думай. Зона слишком близко здесь. Он слишком уязвим. Но он уже не мог остановиться. Её кожа под его руками. Её дыхание. Как она смотрела на него. Как шептала его имя. Дмитрий сжал цепочку в кулаке, закрыл глаза. Люблю. Я люблю её. В этот момент он совершил роковую ошибку. Он расслабился. Допустил секундную слабость, позволив образу Сони заполнить всё сознание. И тут он почувствовал ЕГО. Чужое присутствие в голове было похоже на удар током. Ледяной, липкий холод заполнил черепную коробку. Дмитрий почувствовал, как Зона хлынула в его мысли — холодная, жадная, любопытная. Как просочилась сквозь стену, которую он так старательно выстраивал. Блок рухнул. Нет! Но было поздно. Зона увидела Соню. Её лицо. Её имя. Её важность для него. Дмитрий почувствовал чужое присутствие в голове — знакомое, ледяное, властное. Сорокин. Воздух перед ним задрожал, и из него материализовалась фигура — фантом. Высокий мужчина в белом халате – инженер, погибший на станции в момент взрыва. Разум Зоны. — Ты скрыл это... — голос Сорокина прозвучал прямо внутри мозга Дмитрия, вызывая тошноту. — Ты нашел уязвимость и спрятал её от Зоны? Ты думал, мы не узнаем о дочери Костенко? — Она не имеет отношения к делу... — прохрипел Дмитрий, хватаясь за голову. — Ложь! — взвыл Сорокин. — Всё имеет значение! Зона не прощала секретов. Дмитрий почувствовал, как в мозг вонзились тысячи раскаленных игл. Это была не просто боль — это была экзекуция. Сорокин выжигал его ментальные щиты, слой за слоем, выворачивая память наизнанку. Дмитрий рухнул  в кресло, корчась в судорогах. Зрение застлала кровавая пелена, а в ушах стоял гул, похожий на рев реактора. — Ты обманул меня, — голос Сорокина был тих, но в нём звенела ярость. — Я не... — Ты обманул! — голос стал громче, жёстче. — Ты скрывал от меня ее! Сорокин шагнул ближе, и Дмитрий почувствовал, как холод обжёг кожу. — Она никого не касается, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Оставь её в покое. — Она касается ТЕБЯ, — Сорокин наклонил голову. — А значит, касается Зоны. Ты — наш. Целиком. Без остатка. У тебя не может быть секретов. — Она не... — Генеральская дочка, — Сорокин усмехнулся. — Как... романтично. Дочь человека, который столько лет мечтает засадить тебя за решетку. И ты переспал с ней. Дмитрий сжал кулаки. — Это не твоё дело. — МОЁ! — рявкнул Сорокин. И вдруг боль снова взорвалась в голове Дмитрия — острая, обжигающая, невыносимая. Как будто мозг выжигают изнутри раскалённым железом. Он закричал, схватился за голову, рухнул с кресла, упал на колени. Боль только усилилась. Он чувствовал, как Сорокин роется в его мыслях — жёстко, грубо, безжалостно. Выворачивает наизнанку каждое воспоминание о Соне. Их первая встреча в кафе. Как она швырнула розы в урну. Падение с лошади. Обед в ресторане. Прогулка в парке. Гроза. Его постель. Её тело под его руками. Её крик, когда он вошёл в неё. Её слёзы утром. Всё. Сорокин увидел всё. — Интересно, — протянул фантом, и боль немного отпустила. Дмитрий лежал на полу, тяжело дыша, чувствуя, как по лицу течёт кровь из носа. — Очень интересно, — Сорокин присел рядом, посмотрел на него сверху вниз. — Ты влюбился, Деррик…в дочь генерала ФСБ. Он рассмеялся — тихо, холодно. — Зона любит иронию. — Не трогай её, — хрипло выдохнул Дмитрий. — Прошу. Не трогай. — А почему я должен тебя слушать? — Сорокин наклонился ближе. — Ты обманул меня. Скрывал. Пытался выстроить ментальные блоки. Он провёл призрачным пальцем по лбу Дмитрия — и тот вскрикнул от новой вспышки боли. — Ты забыл, кто ты, Деррик, — тихо сказал Сорокин. — Ты — инструмент Зоны. Оружие. У тебя нет права на личную жизнь. На любовь. На секреты. — Я помню, — прохрипел Дмитрий. — Нет. Забыл, — Сорокин выпрямился. — Но я напомню. Боль обрушилась снова — сильнее, чем раньше. Дмитрий закричал, корчась на полу, чувствуя, как мозг плавится, как сознание рвётся на части. Ему казалось, что он сейчас умрет. — Ты не умрёшь, — спокойно сказал Сорокин, прочитав его мысли. — Зона не даст тебе умереть. Но запомнишь эту боль. Боль. Невыносимая, испепеляющая боль. Дмитрий чувствовал, как что-то ломается внутри. Как Зона выжигает из него последние остатки сопротивления. — Если ты ещё раз попытаешься скрыть от меня что-то, — тихо сказал Сорокин, — то пожалеешь. — Еще одна ошибка, Флетчер, и ты пожалеешь, что вообще родился, — прошипел фантом. — Я сделаю так, что ты будешь молить о смерти. Но Зона не даст тебе её. Боль отпустила — резко, внезапно. Дмитрий лежал на холодном полу, задыхаясь, чувствуя, как по лицу течёт кровь — из носа, из ушей. — Девчонка будет здесь... — Сорокин усмехнулся. — Её мы возьмём. Рано или поздно. Зона хочет её. И получит. — Нет, — прохрипел Дмитрий. — Да, — спокойно ответил фантом. — Ты уже отдал ее. Только что. Когда подумал о ней. Сорокин начал растворяться в воздухе — медленно, как дым. — Соня Костенко, — произнёс он напоследок. — Красивое имя. Зона будет рада познакомиться. И исчез, оставив после себя запах озона и жженой изоляции. Дмитрий остался один. Лежал на холодном полу, тяжело и хрипло дыша. Кровь капала на паркет, тёплая, липкая. Боль в голове постепенно утихала, сменяясь ледяным, парализующим ужасом. Он понял, что только что произошло. В своей минутной слабости он не просто вспомнил о Соне — он выдал её. Он сдал её Зоне. — Нет... — простонал он, пытаясь подняться. — Соня... только не это. Соня. Зона знает про Соню. Хочет её. Возьмёт её. И он только что подписал ей смертный приговор. Дмитрий медленно сел, прислонился спиной к стене. Вытер кровь с лица дрожащей рукой. Посмотрел на цепочку в ладони — тонкую, хрупкую. Он сжал цепочку так сильно, что звенья впились в ладонь. Закрыл глаза, откинул голову на стену. За окном завывал ветер. Припять молчала — мёртвая, пустая. А в его разрывало на части — не от экзекуции Сорокина. От осознания. Он любит ее. И он ее предал. Снова.