2 шаг - Ловушка

Аня услышала гулкий, пошлый гомон. С холодным пренебрежением, наверное, их не слушала, когда не слишком значимые, совершенно бессмысленно и зря жившие, наверное, по её мнению одноклассники ввалились за гаражи. Их не было смысла впечатлять ; они относились к ней не то чтобы грубо, ведь ничего с неё нельзя было стребовать, а просто как к ненужной воши. Необязательно запоминать подобный сброд – Аня повела плечом, отвернулась, но все же заметила, кто там был. Одинаково бесполезные – типа взрослый, обывательский Горяев с ехидной рожей, малоидейный фрик Фаликов, неблагополучный, бессмысленный Исаев. На её взгляд. Они пришли сюда ради безыдейного времяпровождения, сбиваясь в кучи, слоняясь, и озираясь, вдруг её пихнули. — Че здесь делаешь? — Взорвался Горяев — Я здесь думаю, — На вполне реальный ответ услышала лишь задыхающийся, громкий смех, словно её слова были нелогичными и абсурдными, будто она глупа. Аню это задело. — Думай где-нибудь в другом месте. — Нет, — Отказалась она, и это вдруг их разозлило. — Офигела? — Вдруг резко, с какой - то злостью в голосе докопался Исаев, как будто только на нее был обижен за свою жизнь, в чем-то уличая словно, — Ты это мне скажи. — И Аня не понимала, почему такое отношение только к ней, чем она хуже других. — И скажу. — После того, как Епифанов её отшил, Ане по сути было все равно, что будет дальше, и, если ей пока не дали подумать, отвлекли – ей уже совершенно не хотелось производить впечатление, было все равно, что про неё думают. — Да она ниче вам не скажет, — Не спеша бросил Горяев, и до Ани вдруг дошло осознание, — И не сможет сказать. Школьница обернулась, осмотрела замкнутый участок без выездов и вьездов для машин. Принятый напиток ощутимо дал в голову, внезапно прогрев тело. Или это был не он, а щелчок замкнутой ловушки? Коварное впечатление, что все предрешено заранее, и она не может ни на что повлиять острым осознанием застряло в горле. — Правда ведь? — Но например Горяев привык всегда брать то, что не защищено и делать это именно потребительски, протянув руку, чтобы забрать на халяву даже то, что не нужно ему. Даже то, что ему не нужно... Аня посмотрела с ненавистью и презрением, которое промелькнуло в равнодушии, и это было заметно, никак не скрыть – обида была, пожалуй, оттого что к ней отнеслись с таким пренебрежением. Этот взгляд также вызвал смех; не желая уходить в поражении, Аня осталась. Не выдернула руку из лап Горяева, который уже снимал с неё куртку. Остальные сделали шаг назад; но стоило ему повалить одноклассницу, приблизились. Это было, наверное, то, о чем говорил Епифанов, не испытание, а сущая ерунда, которую творят чужие, случайные люди. Аню не устраивало не то, что они могли это сделать, а то, что она не могла выбирать... Ей оставалось принимать, не вникая мыслями. Хотя на морозе было ощутимо холодно. Как они раздели её быстро, что не видела толком их лиц, лишь боковые линии, что делало их абсолютно абстрактными и обезличенными, толпой из твёрдых тел. Оперевшись спиной о снег, она растворилась в этом пространстве, поймав два обезличенных взгляда — холодно-ущемленный, почти жестокий в направленности на неё Исаева, продолжавшего её раздевать, беспечно-пошлого взгляда Фаликова. В лоно вошли сразу двое, резко и без предупреждения, раскидав одежду рядом, и металлическая, молниеносная судорога не успела пронзить тело толком, как Горяев предусмотрительно закрыл ей рот, почти до задыхания ввёл, чтобы она не смогла пошевелиться, извлекая только непроизвольно выступившие слезы. Когда она не дышала, это стоило бы заметить, но, отстранясь от напора, Аня лишь медленно отползла, ударившись головой о металлическую балку перед порожком гаража. Кровь, истекшая из раненного места, была по цвету чуть светлее крови из носа, текущей более мягкой тёплой струйкой. Аня отдышалась, они продолжили, почти накинувшись, с животной силой, но это были лишь телесные движения. Но такими толчками и её словно встряхнули. Она пригодилась и её захотели – но в таком смысле. Хотя бы в таком смысле она была нужна, и даже это её бы устроило, если бы к ней не относились подобным пренебрежительным образом. Не проверили, что с ней – и ушли, отвернувшись. Это место было закрытым. Рядом ручеек и овраг, видимо, чтобы было где топиться – стоило ей так мрачно подумать, стирая кровь с подбородка, как её накрыло ещё одно осознание. Какая разница, честно, что сделали с ней, если над её мыслями и тем, кто она, они не были властны. Собой же она и осталась. Она может не соглашаться и не влиять. Это место станет её секретом и событием только для неё одной. Секретом, который её взрастил и который будет только её тайной. Да уж, спасибо Епифанову со своим советом, который заключался в том, что стоит быть способным пережить любое испытание. И даже после этого совершенное казалось Ане ерундой. Она мрачно усмехнулась, но встать не смогла. В этом пространстве, на сером февральском снегу вперемешку с острым льдом расцвел кленово-багряный цветок – или то, что из неё истекло и сформировалось из струйки в оформленную фигуру. Ей нравилась вроде бы тихость, защищённость уже этого места. То, что если случилось, уже с ней не случится. Аня внезапно подумала, что они не были властны над ней. Совсем не властны. Ведь, в конце концов, это её сила пережить, и это её возможность бороться. Её не смогли задеть, это, наверное, всего лишь тело, которое просто за всех отмучилось. Ей больше не понравилось, что ей пренебрегли и её унизили. Это словно укололо больнее. А насилие над телом стало то ли последней припечатывающей каплей, то ли наоборот, вызовом, которое следует преодолеть. Аня исступленно размазала остатки своей образовавшейся крови по животу, прикрывшись мокрыми от снега и льда волосами. Она не торопилась собираться и бежать. Ей не было смысла это делать. Некуда было бежать. Осталась бы навсегда тут у ручья в гаражах. Отдышавшись, она обхватила колени, растерев уже сама их до крови, умывшись снегом. Тогда, когда её так распяли, поставив вниз, она почти не чувствовала боли, наверное. Как же так... Её нет и сейчас. Однако в этом есть отдельная красота, подумалось Ане, именно за то что удалось протерпеть, в этом есть прогресс, то есть чем больше проиграешь, тем сильнее испытаешь. А проиграть надо уметь. И именно в этом его величие, и так она станет, возможно станет значимой. Стоило заметить, что больше ничего не произойдёт. Так стало спокойно. Такой её вдруг заметили дальше.