ему уже не помочь

Небо было все ещё темным, с редкими крапинками звезд. В воздухе висели клочья густого тумана, словно липнувшего к одежде. Эйгон зевнул и потянулся, хрустнув всеми костями, какими только смог. Обычно он вставал тогда, когда солнце уже вовсю светило, а по улицам сновали люди. Но странные мысли, с некоторых пор одолевающие его, тревожили и не давали спать всю последнюю неделю. В постель он ложился почти всегда очень поздно, в сон проваливался с трудом, пока его перегруженный мозг пытался переварить тревоги, поселившиеся в его голове. И как будто этого было мало, он часто просыпался посреди ночи, и долго лежал, просто глядя в потолок. Его мучило что-то невыразимое, что-то, что он сам боялся назвать даже себе. Поэтому подавлял, отрицал чувства, которых вдруг стало так много – запутанных, сложных, пугающих его. Делал вид, что ничего не происходит, что все как обычно. Но время шло, тени под его глазами становились все темнее, а как решить свою проблему, он все еще не знал. К алкоголю, как к надежному снотворному, прибегать не хотел – боялся, что это разрушит что-то хрупкое между ним и Сансой. Ведь все чаще и чаще ночевать он оставался у нее, а об его тяге к саморазрушению она точно прознать не должна. Прошлым вечером он опять пришел к ней. Даже уставшая после работы, она все равно встречала его с теплотой, обнимала так крепко, что он полузадушено начинал просить пощады и щекотать ее. Тогда уже она пыталась вырваться, а он не отпускал ее. Держал ее за руки, прижимая их к телу, ловил губами ее губы – теплые, нежные, отзывчивые. Так, в обнимку, они вваливались в гостиную и падали на диван. Однажды Эйгон настолько увлекся поцелуем, что промахнулся, и они свалились на пол. Ушибленная коленка, на которую пришелся двойной вес, горела огнем и противно ныла, на ночь Санса даже смазала ее мазью из своей огромной аптечки, и перевязала собственным шарфом. Нацеловавшись вволю, они неохотно расставались, то и дело сливаясь в объятиях вновь. Санса шла готовить ужин, обычно что-то простенькое, на что хватало сил, он же был у нее на подхвате – это порезать, вот это помыть, достать-убрать-положить-украсить-выкинуть. Нагруженные тарелками и всякой ерундой из доставки, садились перед телевизором, посмотреть очередной фильм по ее выбору – романтическую комедию, конечно же. Обычно засыпали там же. Санса, как более ответственная, расталкивала его, заставляла прибраться вместе с ней, и только потом они наконец ложились спать. Первое время она стелила ему в гостиной, на диване. Но Эйгон, захватив одеяло с подушкой, ложился на полу ее спальни, прямо возле кровати, наотрез отказываясь уходить. Держась за руки, они могли проболтать всю ночь. Эйгону с его бессонницей и безработицей это давалось легко, а Санса шла утром на работу, проклиная все на свете. Еще пару раз провалявшись на полу, он все-таки получил разрешение перебраться на кровать. Руки он старательно держал при себе, только обнимал Сансу за талию и утыкался носом в ее густые, сладко пахнущие волосы. Она засыпала быстро, пригреваясь в его объятиях, а он чаще всего лежал, слушая ее тихое дыхание и чувствуя ровное биение сердца. Собственное его сердце билось быстро, и он тихо страдал от бешеной смеси противоречивых чувств. Иногда ему хотелось коснуться гладкой кожи ее бедра, провести кончиками пальцев по его крутому изгибу, проникнуть под шелк пижамы… А иногда – стиснуть в объятиях еще сильнее, укусить за заманчиво белеющее в полумраке плечо, и дышать, дышать ее запахом до тех пор, как не закружится голова. И держать ее вот так, в своих руках, целую вечность, пока мир вокруг них не исчезнет. За такие мысли ему было стыдно даже перед самим собой. И откуда что взялось? Вот и сейчас он лежал, глядя в стену, на обоях серебрились узоры, он скользил по ним взглядом, и сгорал от того, как размеренно и едва слышно Санса дышит ему в плечо, прильнув лицом к его груди. Рукой она обнимала его, стиснув в кулак ткань футболки на спине, одну ногу закинула на его талию, вторую просунула между его бедер. Весь обвитый, стиснутый, спеленатый, он чувствовал себя невероятно счастливым. Свободной рукой он то и дело проводил по спутанным прядям ее волос, разметавшихся по подушкам. Жжение в груди разгоралось все сильнее, становясь почти невыносимым, и он осторожно высвободился из хватки Сансы. Та сонно заерзала, но лицо ее осталось спокойным, почти по-детски милым. Постояв еще немного у ее кровати, Эйгон на цыпочках прошел в ванную, а уже оттуда – на кухню. Чтобы не будить Сансу манящими запахами, он не стал варить кофе, выпил просто горячей воды, позавтракав тем, что осталось от ужина. Часы на телефоне показывали 4:15, когда он сполоснул чашку, собрался и, прокравшись по пустой безмолвной квартире, прошел к выходу. На пороге замер, опустив руку на дверную ручку. И, не удержавшись, вернулся, чтобы напоследок коснуться ладонью огненно-красного моря ее волос. Санса поморщилась, перевернулась на другой бок, закутавшись в одеяло с головой, но так и не проснулась. А теперь Эйгон стоял на сонной улице, погруженной в плотные сумерки, и думал, что ему делать. Посмотрел ещё раз на время, смахнул, не читая, кучу уведомлений. Потом решился. Даже если она и спит, он ее разбудит. Она была ему слишком нужна. …И Мисария, его давняя и самая близкая подруга, не спала. Она встретила его в коридоре, босая, с сигаретой в руках. Он обнял ее, вдохнув запах дыма, смешанный с терпкими духами, и прошел в комнату. – Стой, демон, – Мисария, не щадя, шлёпнула его по спине. – Снимай свою чёртову обувь! Сколько раз тебе говорить, что я не люблю грязи? – Что за дурацкие привычки ты привезла из своего… – Эйгон запнулся, стаскивая, не наклоняясь, кеды. – Как его там? Мисария смерила его долгим взглядом. – Ты иногда просто невыносимый придурок. Отвернувшись, она добавила: – И вообще-то я из Лиса, маленький расист. Эйгон отмахнулся. – Это ты расистка. Может, я Лис и имел в виду? Откуда мне знать, где ты подцепила привычку снимать обувь? – Там же, где и сифилис, – бросила Мисария, уходя на лоджию и оставляя дверь открытой. Ветер свободно гулял по квартире, раздувал лёгкие шторы, сеял всюду прохладу. Эйгон подмерз почти сразу, поежившись и обнимая себя за плечи. Привычно он цапнул из шкафа теплый халат, набросил на себя, прежде чем присоединиться к Мисарии. Та стояла, прислонившись бедром к перилам, и курила. Ее взгляд был задумчиво направлен вдаль – туда, где только разгоралось солнце. – Насчёт сифилиса... – Я пошутила, малыш Эгг, – она стряхнула пепел и широко улыбнулась. Эйгон закатил глаза. Яйцо, ахаха, как смешно. – Будешь так шутить, я тоже пошучу, – пригрозил он ей. – Как? Забудешь вовремя вытащить? – Так уже делал Деймон, а я не повторяюсь. Мисария посмотрела на него немигающе, очень внимательно. Эйгон ощутил запоздалый стыд. Вообще-то, это была ее больная мозоль. То, о чем она сказала только однажды, и больше никогда не упоминала. Когда-то давно она была любовницей Деймона. Этот роман закончился случайной беременностью, и если бы история повернулась по-другому, то именно Мисария бы стала его тёткой, а не Рейнира. Но потом случился выкидыш, некрасивый и громкий разрыв отношений, Деймон упорхнул к племяннице, которая только того и ждала, да еще и принялась рожать, как из пулемета, а Мисария осталась одна. Никому из семьи она не нравилась, и никто не поддерживал с ней больше связи, кроме Эйгона. И не потому, что они иногда спали. Просто так уж вышло, что они с Мисарией были чем-то похожи, она порой понимала его так, как никто не мог. Поэтому он и завалился сейчас к ней. Она могла разгрести бардак в его голове парой метких фраз. Если бывала в настроении, конечно. – Выглядишь омерзительно счастливым, – заметила она, раздавливая окурок в пепельнице. – Кто-то из твоих подружек ошибся, перепутав беременность с аппендицитом, и в итоге ура, ты остался без бастарда? – Я не против бастардов, – возмутился Эйгон. – Ну, пока они меня никак не касаются. Мисария фыркнула. – Мужчины не хотят нести ответственность даже за свой член. Сцапав с подоконника начатую пачку, Эйгон вытащил из нее сигарету и затянулся, удобно развалившись в плетеном кресле. Стало только-только рассветать, и бледный желто-розовый свет заливал фигуру Мисарии, кутающуюся в шелковую накидку. Высокая, худая до выпирающих костей, в дымке тумана, подсвеченном солнцем, в переливающихся разноцветных шелках – она была похожа на видение. Прищурившись, Эйгон выпустил струйку дыма. Нет, в ней всё-таки чего-то не хватало. Как будто бы мягкости какой-то, сладости. Сплошь натянутые жилы, острота и горечь. – Я за кофе схожу, ты будешь? Эйгон покачал головой. Подобрав ноги под себя, он докурил, глядя на светлеющее, с белыми, словно размазанными по нему облаками, небо. Мисария вернулась, принеся с собой горьковато-бодрящий запах, заполнивший лоджию. – О чем ты хочешь поговорить? – равнодушно спросила она, занимая соседнее кресло. – Я не знаю, с чего начать, – признался Эйгон. – Вот бывает, когда ты хочешь кого-то просто трахнуть... Мисария бросила на него нечитаемый взгляд темных глаз. Сделала глоток, опустила веки. – А потом раз, и как будто бы начинаешь сомневаться, что только трахнуть. Как будто бы... – Ты влюбился, – ее знающая, мягкая улыбка взбесила Эйгона. Сдерживая себя, он прикусил губу, откидываясь назад. Раздражение закипело в нем, почти физически ощутимое под кожей. Мисария молчала, разглядывая его с откровенным любопытством. Эйгон тоже ничего не говорил, только размышлял недовольно, зачем он вообще сюда пришел. У женщин лишь одно на уме – любовь. Везде она им мерещится. – Если это все, малыш Эгг, то сообщаю, что скоро я ухожу на работу, – Мисария многозначительно посмотрела часы, как бы намекая, что времени у нее совсем нет. – Почему? – отрывисто бросил Эйгон, скрещивая руки на груди. – Потому что мне нужно оплачивать счета за квартиру и... Он перебил ее: – Почему ты так думаешь? Вздохнув, Мисария поставила на пол чашку с кофе. Сцепив пальцы на колене, она качнула босой ногой. – Я не знаю. Я просто предположила. С самого порога ты улыбался, как идиот. Таким счастливым я тебя ещё не видела. Обычно, – она выделила это слово голосом, – так люди выглядят, когда влюбляются. Эйгон недовольно поджал губы. Мысли в голове заметались, столкнулись как шары на бильярдном столе. Могло ли со стороны быть заметнее? Может, Мисарие виднее? Девочки, наверное, больше понимают во всяких тонких материях? Сплошные вопросы, на которые он не знал ответа. И которых раньше он себе не задавал никогда. – Думаешь, не пройдет? – этот вопрос прозвучал особенно жалко. Мисария пожала плечами. – Откуда же мне знать? Кто-то способен любить годами, у кого-то чувства исчезают за пару дней. – Если за пару дней, то это вовсе не любовь, – проворчал Эйгон. – Больше похоже на «словил стояк». И вот как раз я и пытаюсь понять… – Не тебе судить о чужих чувствах, малыш Эгг. Иногда Мисария чертовски подбешивала его своим мудрым видом. Проигнорировав ее слова, он продолжил. – Понимаешь, я хочу просыпаться с ней. Мне интересно, о чем она думает. И дома у нее так уютно. А еще она вкусно пахнет. И она очень, очень красивая. В повисшей между ними тишине Эйгон вдруг почувствовал себя круглым дураком. – Теперь видишь? – Мисария подняла бровь. – Не думала, что доживу до этого момента. Надо запомнить, как выглядит твое лицо, когда ты что-то понимаешь. Жаль только, что этого не случалось в твоей школе для богатеньких. Иначе ты бы нашел занять себя чем-нибудь, помимо скандалов в светской хронике. Закончив разговор, она поднялась на ноги. – А теперь выметайся, мне давно пора собираться и уходить, – она подняла кружку и ушла на кухню. Эйгон кивнул рассеянно, стягивая с себя халат и бросая его в гостиной на журнальный столик. Пока он надевал пальто, пока обувался, он напряженно думал о том, как сильно, до боли ему хочется вернуться к Сансе. Он представлял, какая она сейчас милая, сонная, теплая. И как он мог бы приехать и лечь осторожно рядом с ней. Она не возражала бы, и в полудреме подвинулась бы, освобождая больше места. Позволила бы обнять себя, и Эйгон прижался бы крепче к ней, лицом зарылся в ее густые волосы и вдыхал бы их нежный запах. Все эти странные желания, эта тяга приводила его в ужас. Отчего он физически не мог оставаться на месте, и вылетел из квартиры Мисарии так, словно за ним по пятам неслась стая демонов. Он подумал о том, что был ещё один человек, которому он доверял. Пусть они общались настолько редко, что Эйгон не смог бы так сразу вспомнить, когда это было в последний раз. И только этот человек – не Мисария, ни Аррик, ни мать – мог сказать ему любую, даже оскорбительную, даже обидную, правду в лицо. Но чтобы увидеть его, придется лезть в логово к дракону. Потому что на каникулах Эймонд жил у родителей. Как всякий пай-мальчик, как только выпадала возможность, он приезжал из Староместа в Королевскую гавань, в отчий дом. Набрав его номер, Эйгон прикусил кончик большого пальца. Гудки раздавались недолго. Эймонд был из тех людей, кто обычно не залеживался в постели. – Да? – Его голос был запыхавшимся. – Ты где? – На пробежке в парке. Тебе что-то нужно? Это была удача. – Очень нужно! Я сейчас приеду, будь на... Эймонд, не прощаясь, прервал звонок. Иногда они с Деймоном, при том, что терпеть друг друга не могли, бывали поразительно похожи. Просто до омерзения. И в каком ебаном парке его искать? Телефон в руке Эйгона завибрировал – пришло уведомление. Молча, без каких-либо объяснений Эймонд скинул геолокацию. «Ну что за придурок», – Эйгон против воли улыбнулся. И Эймонд не соврал; он и правда нашелся в парке – огромном заповеднике, раскинувшемся у холма Висеньи. Стоя у входа, он пил воду, оглядываясь по сторонам. Заметив Эйгона, двинулся ему навстречу, всем своим видом выражая недовольство. Волосы из туго затянутого хвоста у него растрепались, на лбу блестели капли пота. – И зачем ты прервал мою пробежку? – это был первый вопрос, который он задал, прежде чем засыпать остальными. – И почему выглядишь подозрительно счастливым? Натворил что-то, за что маме опять придется краснеть? И с каких пор ты встаешь так рано? – Да что вы как попугаи, – разозлился Эйгон. – Конечно, счастливее меня человека не найти во всем Вестеросе! Эймонд скептически посмотрел на него. – Говори, или я ухожу, – он закрутил крышку на бутылке, закинул ее в маленькую спортивную сумочку на груди. – Нельзя быть ещё большим геем, – тыча в нее пальцем, заявил Эйгон. – Может, ты еще и утюжком для волос пользуешься? Вообще-то, он пользовался, и не только утюжком. Начиная лет с четырнадцати, насколько Эйгон помнил. Просто однажды все поверхности в их общей ванной оказались заставлены какими-то баночками, от содержимого которых волосы Эймонда всегда выглядели ухоженно и блестели. Еще лучше, чем у Хелейны. Сам Эйгон мог максимум вымыть голову и расчесаться, и хорошо, если не пальцами. Он и без того слишком много времени тратит на алкоголь, чтобы добавлять себе еще одну зависимость. В ответ Эймонд только хмыкнул и развернулся, легко подпрыгивая на месте. – Если ты пришел сюда высмеять мои вкусы, то у меня сейчас нет на это времени. – Как обычно, ни у кого нет на меня времени, даже несчастных пяти минут, – пожаловался Эйгон. – Даже у твоей девушки? – Эймонд глянул на него. – Никак не могу поверить, что эта история про музей правда. Или ты все-таки подговорил ее прийти и солгать, чтобы произвести впечатление? Что ты теперь ей за это должен? Как удобно Эймонд поднял нужную тему. – Братик, а ты все остался таким же любопытным, как в детстве, – усмехнулся Эйгон. – Но нет, в том то и дело, что это правда. Со странным для самого себя удивлением в голосе он сказал: – Мне кажется, что я... Но Эймонд прервал его мысль. – Что ты её недостоин? Эйгон покачал головой. – Спасибо за честную оценку, братец, но я хотел сказать… – Высказать это вслух вдруг показалось до невероятности глупым. – Мне кажется, что я серьезно влип. И мне это не нравится. Прозвучало жалко. Как хорошо, что это больше никто и никогда не услышит. – Тогда не морочь ей голову. Я думаю, что она считает тебя другим, лучшим человеком, чем ты есть. Ты обманываешь ее, – Эймонд обвиняюще наставил на него палец. От возмущения Эйгон даже не нашелся, что сказать. – А что если... А что, если я влюбился? На что Эймонд опять хмыкнул в своей излюбленной раздражающей манере. – Ты разве способен? Ты быстро влюбляешься и быстро теряешь интерес. – Ты меня даже не знаешь! – Я достаточно тебя знаю, Эйгон. И, завершая разговор, Эймонд сказал: – Позвони маме или лучше съезди к ней, она плохо себя чувствует в последнее время. И отец все ещё болен, то ли артрит разыгрался, то ли геморрой. Опять треплет ей нервы. – Я тоже себя плохо чувствую, – Эйгон попятился от него. – Умеешь ты испортить настроение, братик. Но к матери он все равно поехал. Раз уж взялся собирать советы, почему бы не пойти в этом до конца. Мать обрадовалась его приходу. Крепко обняла и сразу же провела в гостиную, попросила горничную принести им чая. В доме пахло лекарствами – отчётливо и неприятно. Отец болел всякими разными болезнями сколько Эйгон себя помнил. Но выглядел всегда бодро, когда не забывал притвориться. Эйгон терпеть его не мог и был рад, что сейчас он валяется у себя в комнате и точно не припрется сюда. Ради Рейниры он может ещё бы и встал с постели, но точно не ради него. И слава семерым. Мать и правда выглядела не слишком хорошо. Глаза у нее были покрасневшие, волосы тусклые, хоть и уложены как обычно в аккуратную прическу. Макияж не смог скрыть, что она, скорее всего, не спала всю ночь. – Я так редко вижу тебя улыбающимся, – сказала мать, когда им принесли чай и оставили наедине. – И ты туда же, – вздохнул Эйгон. Он тоскливо посмотрел на чай и печенье в тарелочке. После всех этих разговоров захотелось выпить чего-нибудь покрепче. – Случилось что-то хорошее? – Нет, – Эйгон пожал плечами. – Просто утро сегодня на редкость удачное. Видел Эймонда, кстати. – Он такой молодец, никогда не пропускает тренировок, – мать посмотрела на Эйгона. Эйгон сделал вид, что смотрит в другую сторону и не видит этого ее взгляда. Он-то, конечно, ни в чем не молодец. Учебу бросил, тренировки посещает по настроению, а теперь, когда целыми днями пропадает у Сансы, и вовсе стал приходить к Колю раз в неделю, к тому же еще и не работает, а только попадает из скандала в скандал. – Как там отец? Все ещё делает вид, что одной ногой в Седьмом пекле? – решил перевести тему Эйгон, пока мать не начала одну из своих зубодробительных лекций. – Эйгон! – укоризненно воскликнула мать. – Кощунственно так говорить! Эйгон только пожал плечами. – Он серьезно болеет, – мать нервно сцепила пальцы. – Это совсем не смешно. Конечно, не смешно, болеть неведомыми очень серьезными болезнями чуть ли не с рождения. Но Эйгон решил промолчать. В конце концов, это не его дело. Хочет мать поддерживать этот театр, ну и пусть. – Что я буду делать, если останусь одна, – завела она одну из своих любимых песен. – Ты не останешься одна, – процедил Эйгон, раздраженно откусывая от печеньки. – У тебя трое детей и огромная семья, да в самом деле! – А тебя с этой девочкой, Сансой, все серьезно? – Мать наклонилась к нему, посмотрела словно бы с надеждой. Эйгону стоило бы сразу догадаться, к чему все эти разговоры про одиночество. – Не знаю, – он отпил чая. – Сам не знаю. Она хотела бы. – А ты? – Ма, я не знаю, сказал же, – и почему его сегодня все раздражают, словно специально сговорились. – Было бы хорошо, если серьезно, я была бы рада, – мать вздохнула. – Сколько вы уже встречаетесь? Эйгон прикинул в уме. Получалось что-то около месяца. Негусто, но учитывая его прежние «отношения», срок солидный. – Не так уж и долго, – прервав следующие расспросы, сказал почти сквозь зубы. – Может, о другом поговорим? И на что только рассчитывал, когда шел сюда? Мать посмотрела на него своим фирменным несчастным взглядом, натренированным за все годы жизни с придурковатым мужем, и со вздохом начала рассказывать, что в септе, куда она ходит, теперь новый септон, так как старый ушел на заслуженный отдых, и какие у них сейчас стали интересными службы. – А потом септон Джон организовал благотворительный ужин, – вдохновенно вещала она. – Мы собрали столько средств! Несчастные дети не останутся без подарков на грядущий праздник, – глаза матери сияли. – Септон Джон такой добрый, такой благородный. Он часто бывает у нас, ты знаешь? Приходит обычно после обеда, навещает меня. Всегда заботится о своих прихожанах. Постоянно спрашивает меня о Визерисе, дома ли он, как себя чувствует. Эйгон бросил на мать взгляд украдкой. Ему показалось, или… – Септон Джон говорит, что будет молиться о его здоровье, – мать сложила руки на коленях. – Сегодня он опять придет, и мы вместе помолимся, попросим Семерых ниспослать Визерису облегчение. Закусив губу, Эйгон сдерживался изо всех сил. Похоже, давний друг матери, и по совместительству их с Эймондом тренер – Кристон Коль, ушел в отставку, и его заменил некий красавчик септон со сладкими речами. Очень жаль, Эйгон болел за Кристона с самого детства. Даже мечтал, что отец наконец помрет от кровавого поноса, и их отчимом станет человек, которому на них и правда не насрать. – Тогда я пойду, – Эйгон встал, – не хочу помешать вашей…мм.. молитве. И мам… Мать подняла на него взгляд. – Ты подумай и о себе тоже, хотя бы иногда. Это не страшно, иногда поступить так, как хочешь, пусть это и не совсем правильно. – Что… – мать непонимающе нахмурилась, – о чем ты? – Так, раздаю советы в пустоту, – Эйгон пожал плечами. Выбрал из корзинки с фруктами на столе самое сочное на вид яблоко. – Ты все-таки подумай над моими словами, ладно? Оставив мать озадаченно смотреть ему вслед, он вышел. Вот как бывает, приходишь к родителям за советом, а в итоге советуешь сам. Если это взрослая жизнь, то Эйгону даже нравится. Подбросив яблоко в воздух, он поймал его другой рукой. Еще бы так же ловко придумать, что делать с собственной проблемой. Вздохнув, он поднял голову к небу. Может, решил он, пустить все своим чередом? Никто ведь не торопит его. У него еще куча времени до того, как придется решать – серьезно у него с Сансой или нет. А пока пусть все будет, как будет.