Ночь воспоминаний

В чёрном плаще с кровавым подбоем... Как началась вся эта история? Сейчас Шико сложно представить, что его жизнь когда-то мирно протекала без переживаний о хрупком королевском венце и особенно о таких же хрупких, бледных королевских руках. Теперь уже поздно что-то менять. Летняя ночь такая холодная, Шико чувствует в каждом шорохе и в каждом взгляде, что конец близок. Конец уже известен и до него рукой подать. Но как же все началось?

***

Боль, резкая, что невозможно молчать, пронзала все тело Жана, и с каждым новым ударом становилось все более невыносимо. Жан проклинал день, когда родился на свет, день, когда он отправился в этот злосчастный Париж, день, когда он влюбился в прекрасную даму, даму сердца господина Майена, ни больше ни меньше – лотарингского принца. Но в особенности день сегодняшний, когда он вновь пришёл к своей возлюбленной и попал в эту дурацкую ловушку. До чего же глупо! Неужто он и умрёт вот так, забитый неизвестным никому Николя Давидом, окровавленный, опозоренный? Нет, решительно, нет. Господь уготовил ему нечто большее, чем такую глупую смерть в самом начале пути! В полуобмороке, дрожащий от боли, он рванул вперёд. От неожиданности никто не успел что-либо предпринять прежде, чем Жан ловко выпрыгнул в окно. Достаточно ловко, чтобы приземлится, как кот, но недостаточно, чтобы остаться без ран от оконного стекла. Что дальше? Шико помнит лишь обрывки. Вспышки боли, жгучий солнечный свет, улицы, улицы, кареты, повозки, лошади, капающая горячая кровь и одна мысль – здесь ему нет больше места. Может лучше бы он умер? Конечно, над ним бы посмеялись, но этого он уже не увидел бы, лежал бы спокойно в сырой земле. А теперь что, влачить позорное существование в Париже, где его имя слилось с таким позорным событием? Или уезжать на родину, признав поражение? Оба варианта казались отвратительными, оба Жан не мог воплотить в жизнь. Значит, остаётся только смерть. Не от рук господ принцев, а от его собственной. И пусть левая рука не знает, что делает правая. Эта страшная мысль разъедает мозг Жана, он шёл быстро, впервые в жизни абсолютно отдавшись эмоциям. Не понимая сколько прошло времени, возможно всего четверть часа, а может и вся вечность, Жан оказался на окраине Парижа, совсем недалеко от реки. Водная гладь блистала и сияла под солнечными лучами, так притягивающе близкая. Истекая кровью, из последних сил Жан подошёл на самый край крутого берега. Холодный ветер трепал его волнистые тёмные волосы, а внутри гулял такой же опустошающий вихрь. До чего же глупо, просто немыслимо. Внезапно послышался гул проезжающей кареты и конского топота. Жан обернулся и увидел, как богатый эскорт проезжал совсем недалеко. Нечто вроде ненависти зашевелилось внутри, когда он понял, что это карета принца. Все высокопоставленные особы омерзительные? Или это ему попался такой? В любом случае, Жан решил замереть на месте, не желая топиться перед людьми голубой крови. Свечи тускло светятся в комнате. Дальше все воспоминания прокручиваются словно через густой туман. Карета вдруг остановилась и оттуда вышел, в чёрном плаще, молодой человек, с необычайно красивыми чертами лица, длинными слегка волнистыми волосами и большими блестящими глазами. Жан не успел рассмотреть его. Долг велел поклониться, а покидающие его силы заставили упасть окончательно. Где-то вдалеке, будто на краю сознания послышался лёгкий нежный голос, рассыпающийся серебряной росой на листву. – Что с вами случилось? Жан приподнял голову. Над ним стоял тот самый принц, подбой его чёрного плаща был окровавлен, но улыбка на лице сила ярче дневного солнца. Жан ничего не ответил, но теряя сознания, он не мог оторвать взора от прекрасного лица, пылающего такой непривычной добротой, какую трудно было где-либо отыскать. Жан потерял сознание, а принц привез его в своей замок, приказал вылечить и очень скоро гасконец поправился. Тогда он поклялся принцу вечно говорить правду, тогда ещё раз убедился в его доброго нраве, тогда же сам принц восхитился умом и честностью Жана. Оба увидели друг в друга то, чего так мало было среди людей. Жан - добро, сочувствие, сострадание, а принц – отсутствие лицемерия, смелость, а позже, верность. Шико отчётливо помнил, что прошло едва ли больше месяца на службе Генриха, но гасконец уже души не чаял в своём господине. Жан восхищался своим принцем. Не говорил об этом, считая, что господам нет смысла слушать хвалебные речи своих слуг, они от этого жиреют, пьянеют и глупеют на глазах. Но восхищался тайно и от всего сердца, и надо сказать, что принц Генрих действительно заслуживает этого. Он был обходителен, чувствителен, его душа жила искусством, окружающими его людьми, он изысканно одевался, был способен одарить вниманием каждого своего приближенного. И самое главное – Генрих спас Жана, укрыл у себя, взял под защиту, дал ему возможность обрести свое место в Париже. Жан поменял имя, стал зваться Себастьеном де Шико. Всё в его жизни начало менять краски и устраиваться уж больно хорошо. И хоть такая жизнь казалось сказкой, на деле ей не являлась. И счастье с благополучием накрыли холодные тени бед. Первой такой бедой стало разочарование. И ни в ком нибудь, а в Генрихе. Принц развлекался много и часто, не думая о вещах серьёзных почти никогда. Умные и дельные советы Шико он слушать не желал. Чтобы что-то рассказать принцу, Шико необходимо было провернуть столько непростых операций! Поначалу он этого не знал и глупо пытался донести важные сведения до Генриха, который был занят любовными переживаниями или какими-то, непонятными Шико, страданиями или ещё Бог знает чем. И как жен он был тогда расстроен резкими ответами или насмешками со стороны принца. Это было нестрашно, Шико мог бы пережить такое отношение, ведь это просто служба принцу, просто служба... Но время шло и он понимал, как сильно дорог ему становится Генрих. Это было не похоже на службу, Шико была важна вся судьба и жизнь своего господина. И тогда его начала мучить одна мысль – он всей душой привязывается к принцу. А тот, как бы добр не был, сможет ли видеть в Шико равного себе друга? Вряд ли, скорее Шико останется лишь слугой. Нужно как можно скорее избавиться от всепоглощающей любви к Генриху и оставить только бесконечную преданность. Но как, если с каждым днем его будто только сильнее привязывает к Генриху? Хорошо бы это закончилось. Но шли годы, а привязанность не уходила. Генрих был его единственным другом, его смыслом жизни, его вечной головной болью. И все также Шико продолжал ругать себя за свою любовь. Но у его короля были такие прекрасные руки, украшенные великолепными перстнями; у его господина были такие невероятные сверкающие глаза, задержавшие в себе всю людскую тоску, Шико была дорога каждая частица Генриха и он не мог ничего с этим поделать. Но куда, куда заведёт его такая больная привязанность, был ли смысл класть всю свою жизнь к ногам Генриха? Сейчас Шико знает ответ. Скоро он потеряет весь смысл своей жизни и вряд ли обретёт новый. Как же холодны в этом году летние ночи...