3

***

В прошлой жизни у меня была кошка, дворовая и гладка, трёхцветная, с огромными жёлто-зелёными глазами и с типичной, очень простой кличкой, которую я всегда коверкала до «Мурча», «Мурка-дурка», «Мурёха-дурёха» или вовсе нарекала гордым «Кошка-мандавошка», да простит мама мне это ругательство. В этой же был хён, колкий и игривый парнишка, державший в страхе всю школу и едва ли случайно приходивший забирать меня с занятий, а также: «Я точно-точно не смеюсь над учителями, Хан-а! Ну и что, что профессор истории так похож на помесь старой собаки и новорождённого чижика? Ещё скажи что это не так!..» Их обоих — кошку и брата — объединяла какая-то врождённая грация, гибкость тела и явно хищный взгляд. Но даже они не могли сравниться с той прелестью, на которую я сейчас пялилась откровенно влюблённо, предусмотрительно отсиживаясь в кустах на почтительном расстоянии. Пантера', в отдалении поедавшая чью-то тушу, иногда прерывалась и поднимала окровавленную морду, пробегала взглядом по окружению — действительно магическим образом не замечая едва живую от восхищения меня — и лениво вонзала огромные когти в траву, достигая земли и копая небольшие ямки. Я каждый раз уважительно вздыхала в мыслях, стоило лишь крупной кошке довольно зарокотать. И даже стойкий металлический запах, смешанный с вечным здесь гниением, не казался таким уж ужасным. В собственной руке я сжимала заточенную об камни палку, совершенно не желая оставаться беззащитной дольше необходимого. И периодически поглядывала на развороченную тушу с зарождающимся голодом. Я здесь уже некоторое время и успела опробовать травы, что выглядели менее опасно. Несколько раз я об этом яро жалела, столько же выплёвывала всё содержимое желудка и ещё чаще была вынуждена быстро ретироваться с тех мест, где находила что-то пригодное к употреблению — да, там водились вроде-как-травоядные, но за ними же по пятам крались хищники. От того любой намёк на еду — особенно что-то мясное — отзывался вязкой болью в животе. Казалось, что я была готова сожрать кого-то в сыром виде, и, о ужас, меня это даже не пугало. Завистливо вздохнула на тот факт, что красавица перед глазами могла есть сырое мясо, и тут же замерла. Довольный рокот замолк, лапы кошки больше не двигались, а я испуганно подняла взгляд выше, тут же встречаясь глазами с хищницей. Иногда забывалось, что в этом Лесу нельзя никак шуметь: лишний шорох, вздох, свист и многое другое служило красной тряпкой местным быкам, которые обладали отнюдь не дружелюбным настроем. В окружающей тьме точно кто-то жил, но когда приходило осознание, что организмов здесь многим больше, чем может показаться, становилось неуютно. При понимании, что и самые слабые, и сильнейшие почти не издавали звуков, ужас давить получалось с трудом. Потому что у всего была причина, а то, что я её не знала, не мешало адаптироваться и не подавать признаков жизни на манер местной флоры и фауны. Жить проще, когда принимаешь чужие правила. Главное из них, как уже понятно, очень просто: «Не шуми. Ты жив, если все считают, что ты давно уже мёртв». Я бы добавила ещё одно: «Выживи». Рука сжала палку едва ли не до судороги. Я поспешно ослабила хватку, освобождая запястье и пригибаясь к земле. От тварей, подобных пантере', сбежать невозможно. Я видела как они охотятся и какие скорости развивают. А ещё у них густая шкура и до отвращения острые когти. У меня же палка да отсутствие сил на побег. И жгучее желание разрыдаться от всей этой ситуации. От мыслей отвлёк шорох травы и животное, резко рванувшее ко мне. Я мысленно рыкнула, подражая противнице — которая, вообще-то, всё это время молчала — и кинулась навстречу. Когда-то мне говорили, что лучшая защита — нападение. Я всегда была в корне не согласна, но Хён-ним вёл себя так убедительно, явно уверенный в свой правоте, что совесть спорить не позволяла. Теперь же я могла уразуметь его точку зрения — когда понимаешь, что спрятаться или сбежать не выйдет, а твой противник хоть сколько-то тобой предварительно изучен, самым разумным действительно будет напасть. Пантера' налетела, едва не свалив на землю — вязкую либо из-за дождя, либо из-за крови, — но мне удалось устоять. Пасть кошки раскрываясь так широко, что сразу по голове ударило воспоминание, что все здесь живущие — монстры. В основном причиной озарения служило наличие у зверушки второго, третьего и кажется даже четвёртого ряда зубов. В лицо ударил смрад, почти вызвавший тошноту. Я оскалилась ничуть не хуже, разве что только менее клыкасто, и вцепилась пальцами в морду твари, вбивая подушечки и уцелевшие ногти в шкуру с такой силой, что конечность протестующе заныла. Вторая рука дёрнулась в ударе, но на середине движения я всё же потеряла равновесие, забыв о передних лапах животного. Удар выбил из лёгких воздух, спину стрельнуло болью. Я ощутила как когти впиваются в плечи и испуганно схватила второй рукой шею не-кошки, вонзая пальцы в чужую плоть. Тихий рык раздался внезапно, я уж было решила, что это я совсем дала дуру и окончательно лишилась человечности, но нет — это чёрная тварь странно шевельнулась и резко дёрнула телом. Я зашипела от боли, едва не взвизгивая от неожиданности. Пантера' совершенно по-кошачьи использовала задние лапы, разрывая мои настрадавшиеся брюки и царапая кожу. Рывком подалась вперёд, с каким-то жгучим отчаянием понимая, что мне не хватает сил. И отпустила шкуру четвероногого, тут же вцепившись в чужие голодные глаза. Тварина дрогнула, на единственное мгновение ослабила хватку и уже было собиралась вновь кинуться — я это видела по наклону морды и приподнятым лапам, — но я уже сжимала в руках потерянную ранее палку. Наконечник вошёл в ранее временно ослеплённый глаз недо-кошки, проходя сопротивление и вонзаясь глубоко в голову со самую середину. Я тут же ударила второй рукой по застрявшему оружию на подобии молотка, вбивая деревяшку глубже. Крупное тело последний раз содрогнулось и обвисло, всё ещё тихое, но теперь ещё и мёртвое. Слюна капнула на местами разорванную рубаху, мешаясь с кровью — моей и чужой. Тихо вынырнула из-под обмякшей туши, нервно дёргая руками в попытке снять напряжение и налипшую кровь, которой оказалось на удивление много. Покосилась на новоявленного мертвеца, чувствуя слабый укол совести. Я ненавидела убивать. Животные тоже было под табу. А ещё я терпеть не могла такие ситуации, возникающие всё чаще и чаще. И самое худшее, что выходила я живой скорее на чистой удаче, чем благодаря своим навыкам. Но, увы, тут уж ничего не поделаешь. Ноги ныли, плечи, ранее опущенные в облегчении, трещали от боли в колотых ранах. Слабый ветерок проникал под разорванную ткань и холодил кожу, временами словно смешиваясь с вытекающей кровью и даруя ей свою морозность. Сдержала вздох, уже наученная тишине, испытывая что-то сродни уважения к почившей противнице. Она молчала до последнего и соблюла местные правила даже стоя на краю могилы. Устало улыбнулась, медленно склонив голову, и тут же вновь выпрямившись. Было бы затратно оставлять целый кусок мяса и шкуры на произвол судьбы. Тем более, что мне нужна новая одёжка. Лучше всего то, что она будет достаточно чёрной и тёплой, чтобы удачно слиться с окружением. Лицо прошибла судорога. Улыбка сползла, вручив место хмурости. Я совсем не знала как разделывать туши.

___

На самом деле у меня было два старших брата: хён и Хён-ним. Если последнего я искренне уважала, то первый представлял из себя дикую смесь насмешливого безобразия и проказливой подлости. У братца было шестое чувство, позволяющее ловко находить слабые места людей для повышения уровня их раздражительности, и, кажется, седьмое для обнаружения удавшихся шалостей. То, что его проделки редко были направлены на членов семьи — а если такое и случалось, то исключительно в мягкой и безобидной форме — немного облегчало жизнь. Насчёт всех остальных? Что ж, я могла лишь посочувствовать. Не скажу, что искренне, но сам факт вежливости можно учесть. Но говоря по правде, я не должна была называть братьев хёнами — как и им было неприемлемо давать мне некоторые прозвища — ведь являлась девушкой, но ни меня, ни семью это шибко не волновало и родственники позволяли нам дурачиться. Обращения ко мне и от меня с мужскими обозначениями были чем-то вроде нашей общей шутки, бравшей начало от вездесущего имени и заканчивая тем, что я была совершенно неподатлива в этом плане, ибо многого не улавливала и не понимала, от того путалась и самой себе казалась какой-то дурёхой. И даже если я думала, что уже не смогу любить семью больше, в такие моменты — когда мне прощали нарушение традиций и даже шутливо поощряли это — я чувствовала себя до неприличного счастливой. И теперь всё, что у меня осталось от них, так это монохромная фотография, заляпанная кровью большой кошки и порванная в нескольких местах. Хуже всего в этой ситуации то, что я была счастлива уже от того, что не потеряла этот кусок бумаги в прошлых битвах и побегах. И собиралась сохранить это воплощение памяти до конца, до выхода из Леса и дальше в будущем. Пальцы дрогнули, чуть сминая фото. Я посмотрела на это пару секунд и сентиментально прижала чёрно-белую картинку к груди, чувствуя, как сердце дрожит от наполняющей его нежности. Поспешно запихнула ценность в складку новой одежды — подозрительно схожей с таковой у доисторических предков человечества — и улыбнулась. И старательно стёрла из разума понимание того, что могу теперь и вовсе никогда любимую семью не увидеть.

***