4

***

У меня был папа — черноволосый и бледный кореец с невозможно нежными руками, загрубевшими от работы, смотревший на меня с фото лёгким подслеповатым прищуром. Человек мудрый и спокойный, но улыбчивый и добрый. В моменты наших семейных вечеров — когда в большую гостиную забивались кучки родных кровью и душой корейцев, чьи имена затерялись в глубине моей памяти, скрытые за сотней способов выжить — он всегда читал истории, часто придуманные им же. Я любила его голос, его мораль и ум. Таяла, когда маленькую меня трепетно сжимали в объятиях, словно страшась поломать и обещая защитить. Обожала показанный характер и всегда прислушивалась к советам. Папа как-то сказал, что не все люди ненавидят от гнилости своей души. Просто есть те, кто боится, но желает защитить своё сердце. Страх мутирует в ненависть ловко и умело. Почти как обида в гнев, как голод в боль и жадность. Именно это понимание, вросшее и в мои моральные ориентиры, не позволяло по-настоящему взвиться на монстров. Я не могла ненавидеть местную живность, просто не имела права. Да, они пугали, но не то чтобы намеренно и мне назло. Нет, они просто жили так, как могли. Это я была незваным гостем, который мог отвращать живущих здесь. Я не могла винить их за желание избавиться от неизведанной твари, коей, увы, здесь выступать мне. Но одно дело, когда посягают на твою жизнь — то, от потери чего пострадаю лишь я. На ситуацию смотришь иначе, когда у тебя из рук вырывают что-то более ценное, старательно хранимое и сумевшие вытерпеть года скитания в колючей тьме. Именно поэтому я искренне и чисто — как бы странно то не звучало — ненавидела ту крылатую тварь, что решила вцепиться в меня когтями и взлететь высоко-высоко, желая на пример своих сородичей скинуть жертву на землю, ломая ей кости и перекрывая кислород. Только из-за этого — увидев мелькнувшую на периферии старую фотографию, выпавшую во время попытки выбраться и едва ли не сверкающую на фоне чёрной листвы — я окончательно озверела. Лишь по этой причине я так остервенело рвала шкуру крылатой дряни, вырывая крылья и перьевые наросты. Злоба придала сил, отчаяние оскалилось и велело уничтожить тварь просто так. Не ради еды или одежды, как я поступала раньше. Не столько из нужды защититься, сколько из желания отомстить. Всё внутри ревело желанием расправы. Но я лишь быстро прикончила сосредоточение вдруг вспыхнувшей ненависти — во время нашего падения сломав ветви векового дерева и заработав огромный синяк на спину и бока — и кинулась туда, куда по моим предположениям могла упасть фотография. И ничего не нашла, сколько бы не шарила в темени порезанными об жёсткие перья руками, как бы часто не заглядывала под траву и упавшие листья — едва ли не стальные, иногда заменяющие мне оружие и разделочные ножи — сколько бы времени не щурилась от всего и сразу: темноты, настороженности, страха и жгучего, горячего отчаяния. Ни в один из тех годов, сколько я здесь выживала, ни при какой ситуации, насколько бы ужасной и безвыходной та не казалась, я не покрывалась лихорадочным, холодным потом. Руки мои раньше дрожали от усталости и натуги, а не от желания зарыдать совсем по-детски. В ночи, когда я сотни раз шептала имена — своё, братьев, матери, отца, тёти, бабушки и многих-многих других, в какой-то момент просто забыв большинство людей, скрытых за цикличным словами — мне было не так плохо. И плакала я лишь десяток раз, даже если хотелось всегда. Но в тот момент, когда желанная фотография — позволяющая понять, что я не выдумала любимых и они правда существуют, что меня где-то ждут и ценят — так и не нашлась, а сзади уже шелестели следы голодных тварей, ах. Я взвыла, срывая голос и хрипя с непривычки, замыливая зрение слезами и эмоциями. Кричала и почти слышала, как трещат въевшиеся в кожу правила и запреты. И первая кинулась на ближайшего монстра, выжимая из себя ярость и страх. И чувствовала, как отчаяние туманит разум, велит вспороть брюхо зверям и проверить, не сожрал ли кто-то из них воплощение моей надежды. А в конце лишь надрывно хрипела над разорванными телами хищников.

___

Дождь шелестел почти зловеще, но за проведённое здесь время я осознала, что этот жидкий яд — мгновения спокойствия. Никакие твари не бегали рядом, не кидались и не реагировали, даже начни я говорить. И я этим пользовалась, из раза в раз повторяя слова, не позволяя себе забыть людскую речь и одичать. Чередовала два языка, названия которых путались и иногда вовсе сочленялись, создавая химер типа «Кирусский» или «Русиский». А теперь и бормотала какую-то чушь, с ужасом понимая, что схожу с ума. —Я Чхве Хан, — язык двинулся привычно, приученный годами к одним и тем же строчкам.—И я жива. Слабое утешение, раньше дополняющееся бережным касанием к старому фото, теперь же служившее подобием насмешки над самой собой. —Я… Чхве Хан, —порой казалось, будто я выговариваю имя неправильно, что путаю звуки или слоги. Тогда я прикусывала язык в немой просьбе мыслям замолкнуть, и продолжала мантру.—Я жива. Прикрыла глаза, выдыхая смешок, наконец-то не боясь быть услышанной — дождь глушил звуки, шелесты и мысли. —И в итоге только мы, — запнулась. Горло дрогнуло в протесте, не желая тратить дыхание на ранее не озвученные слова.—Рок Су. Пальцы рук ощущались ледышками. Я дёрганно встряхнула конечностями, желая прогнать холод, ассоциирующийся с мёртвыми телами. А я ведь жива, я дышу и мыслю, убегаю и дерусь. Я жива. Даже если иногда жалею об этом. И в конце лишь я, память о семье и надежда на будущее. А также читатель с такой же поломанной судьбой. Тут уж ничего не поделаешь. Тихо выдохнула, слыша в этом звуке смешок, и смежила веки. У меня было время для сна и я собиралась урвать хотя бы пару часов. И замерла совершенно бездвижно и напряжённо, так и не изменив положения, лишь чуть склонив голову в сторону. В шёпоте дождя так и мерещился плач.

___

Неоспоримой истиной было то, что здешние твари не размножались, не ухаживали за потомством и жили лишь на голоде и злобе. О нет, к концу третьего года моего пребывания в Лесу стало понятно, что населяющие его животные являлись мутацией, отвратительной и жуткой. Кто-то искажался больше, кто-то страдал от этого меньше. Но, увы, самые везучие в конце концов лишь быстрее умирали, словно отторгая причину изменения их сородичей. Мне стоило раньше заметить неправильность в своём организме. Ещё в тот момент, когда я перестала испражнять желудок из-за выпитой воды или съеденного мяса. Тогда я лишь облегчённо решила, что привыкла, но забыла поразмышлять о том, что просто так то самое привыкание возникнуть не могло. Может, именно пища служила продуктом мутации. Возможно и то неизвестное мне вещество — из-за которого всё вокруг пожрато тьмой — имело большее влияние. Я ведь и раньше знала, что перестану стареть. Но не думала об этом много, не искала смысла и не удивлялась отсутствию признаков возраста. Это просто казалось естественным, чем-то прошедшим незаметно — в основном из-за моего собственного нежелания смотреть в отражающие поверхности и дёргаться от дикости своего вида. А потом очередной монстр удачно взмахнул лапой и вспорол мне брюхо. После я зажимала холодной рукой вываливающиеся наружу органы и глотала подступающую горлом кровь. И продолжала дышать, даже не потеряв сознание от обильного кровотечения или боли. И чувствовала оцепенение, ведь перед этим давно не спала и совершенно шатко воспринимала реальность. А потом нырнула в подобие обморока — удачно дойдя до укрытия, преследуемая по пятам ядовитым дождём — и проснулась с уродливым шрамом на пузе. Тогда и стало понятно, что от человека у меня лишь внешность и разум. А учитывая, что в дальнейшем и в последнем уверенность стала утекать, стало совсем трудно. Осознание, что теперь я являла собой лишь искажённое бессмертное существование, застывшее в юности и тронутое умом, не вызвало удивления. Лишь неприязнь. Сердце билось всё так же ровно, дыхание сбивалось лишь из-за едкой боли, и всё это сливалось с немыми тенями, ведь здесь шуметь нельзя. Я не боялась происходящего, лишь страшилась издать лишний звук. Вот только именно это безразличие пугало. Потому что я себя знала, прекрасно понимала что влечёт за собой такое состояние, но совершенно не умела с этим бороться. А в тот момент редкие проблески сознания надолго не задерживались, стирались в бесконечной череде сражений и побегов — дралась я всё чаще, теперь являясь инициатором борьбы, а убегала всё реже — поэтому постепенно я просто смирилась, старательно игнорируя щекотку в груди и тяжесть собственных плеч. И чувствовала как тону, похороненная под собственными эмоциями, выцветшим на фоне гулкого отчаяния.

***