2. Ревность

Смотришь на них волком, зубы от напряжения сводит, а что делать — не знаешь. Чувства такого не знал доселе, не ведал, что можно так сильно страдать только от взгляда на то, как мисс Мелисса улыбается другому человеку. Человеку, который принес ей лишь боль. И это тебя гложет, заставляет выть внутри, но ты так до смешного бессилен, потому что Мелисса совершенно свободна в своих действиях, и ей твое слово, жалоба ли — не указ. Сам хорошо знаешь, насколько она ценит свою. свободу, не посмеешь ее пресечь. Будешь молчать и страдать. Новоиспеченный император целует ее руку — Мелисса не краснеет, но продолжает улыбаться, с насмешкой, но уже без прежней неприязни. ей абсолютно точно нравится, как Иан Базилиос изменился, каким стал… А ты все стоишь в тени лестницы, не находя в себе силы, чтобы уйти, сбежать без оглядки и пережить все в комнате, забившись куда-нибудь в угол. Вы вместе уже четыре года, а сердце, как у щенка, бьется о кости, вынуждая кривиться от боли. Бессмысленно все, глупо, потому что знаешь — Мелисса не уйдет никуда, не променяет на кого-то другого. Наизусть знаешь ее взгляд, ее касания, ее голос. Больно. Иан уходит, оглядываясь на Мелиссу, словно хочет сказать что-то еще. Страшно. Она не отворачивает сразу, отвечает на взгляд, хмыкает, маша на прощание рукой. Смеется, кажется. Мерзко. От себя самого, такого слабого и растерянного. Никогда же такого не было, никогда сердце не буйствовало там, внутри, словно в лихорадке. Император уходит, а там, где ступала его нога, расцвели черные гнилостные цветы. Ты словно на яву их видишь, кривишься от отвращения, но не к невидимым цветам — к себе самому. Эти стебли словно сквозь тебя проросли, тараня душу насквозь. Жалкий. Слышишь шаги, возвращаешься в реальность, затуманенными глазами рассматривая любимое лицо. Мелисса в удивлении вскинула брови, протянув руки к тебе, словно обнять хотела, отряхнуть от злых цветов ревности, убаюкать. — Наин? — шепотом. Вздрагиваешь, судорожно разглядывая ее, словно впервые. — Мелисса. — Сказать бы, попросить бы, убедиться бы. Все бы, бы, бы, а по-настоящему — знаешь, просто не уверен ни в себе, ни в жизни. Уж слишком долго был один. И станешь все это прятать в себе, улыбаться и давиться в слезах по ночам. Она не узнает, не должна узнать. — Иан принес весть для Йоны, — Мелисса так и не коснулась тебя, фыркнула, будто от смеха. — Что некий колдун, который прозябал в тюрьме несколько лет, был освобожден под залог нашей милой госпожи Вайтфолл. Планирую подначивать ее этим до конца жизни. Ты со мной? — Мелисса, — открываешь рот, бессильный сказать хоть что-то, и молча киваешь, не зная, куда себя девать. Посмотри на себя! Жалкий, трусливый… ну разве твоя милая драгоценная Мелисса заслужила такого, как ты? Заслужила ли… Болезненно поджимаешь губы, яростно мотаешь головой. Прочпрочпроч. Мелисса больше не улыбается. Берет тебя за руку, требовательно, но нежно. А у тебя сердце уже под горлом. И вдруг все заканчивается. Ты смотришь в ясные глаза напротив и исцеляешься весь без остатка. Единым порывом, простым касанием, и нет уже перед глазами лица императора — только Мелисса. Единственная. Любимая. — Хотя, знаешь, Йона подождет, — медленно говорит она, хищно улыбаясь. О, ты прекрасно знаешь все ее улыбки, и эта особенно прекрасна. — Иан так утомил меня, подлец, заявился прямо в мой перерыв. А я так устала, — Мелисса толкает в сторону спален, а ты идешь, покорный, счастливый. — Я помогу тебе расслабиться, — шепчешь, чувствуя, как кожа горит и полыхает всеми оттенками красного. Без сомнений, без страхов. Только бы каплю нежности. И вы уже вдвоем, разгоряченные, прекрасные, забываете закрыть дверь, падая на кровать. Прислуга не побеспокоит, она знает, что здесь происходит, когда слышаться вздохи и хриплые стоны. Облизываешь клыки на обнаженное тело, прикрываешь глаза, чувствуя, как вся чернота уходит куда-то глубоко, где никогда тебя не потревожит. Мелисса распахивает легкие одежды, нависая над тобой, такая смелая и отчаянная. Покорность и ласка. Всепрощение. Огонь. — Ах! — вздрагиваешь всем телом, подаваясь к ней навстречу, растворяешься в ее тепле. Веришь ей, только ей, как никому не верил. Не предаст, не подведет, не исчезнит. И ты знал — это правда. Такая же чистая, как ваш общий пламень, сжигающий воздух комнаты до полной пустоты. Она двигается мощно, ритмично, львица, не женщина. Почти плачешь, лихорадочно хватаясь за ее руки и бедра. — Люблюлюблюлюблю, — без остановки. Да и не нужна вам передышка. Точно не сейчас.