Любовь/ненависть

      Судьба умела жестоко шутить.       Рован щурился, осторожно ступая вперёд. После мрака темницы глаза ещё не привыкли к дневному свету дворца. Его дворца, чтобы там ни надумала Инесс. Ох, она могла сколько угодно считать себя хозяйкой положения, но Рован не сдастся. Он император. Был, есть и будет. И принцесса уничтоженного им королевства могла сколько угодно это отрицать. Без своего ушастого любовника — подумать только, повелась с фейри! — так легко ей Рована не одолеть. Та её победа лишь случайность, эффект неожиданности, не более. Да, именно так.       Его втолкнули в тронный зал, и Рован едва сумел устоять на ногах. Жалкие, лишённые магии ничтожества. Могли наглеть, только пока кандалы блокировали его силы. Хах, Рован посмотрел бы на них, будь он в привычной форме.       — Оставьте нас. — Звонкий, отдающий непривычной сталью женский голос разнёсся по залу. Рован оторвал взгляд от пола. Он и не заметил её, вот незадача.       Инесс в чужеродно-подходящем чёрном нагруднике поверх того же цвета платья — траур поддерживала, что ли? — величественно восседала на троне. Том, который столько лет занимал Рован.       — Рован, как приятно видеть тебя снова, — сочилась она ядом. — Как тебе темницы? Удобно?       — Превосходно, Инесс. Всегда мечтал в них побывать. — Ох, он не останется в долгу. Ни за что.       — Вот как. Могу вернуть тебя обратно, если тебе так понравилось. — Инесс плавно поднялась, звякнул метал, и Рован понял, что одним только нагрудником её доспехи не ограничивались. Боялась его? Вот и правильно. Не долго ей, жалкой девчонке, властвовать.       — Подпиши, — протянула она ему какие-то бумаги. Рован нахмурился, вчитываясь. Брачный договор. Точно, она же что-то такое говорила. В день, когда склонила его перед собой на колени. Не шутила, значит.       Рован зло усмехнулся. Умна, зараза. Знала, что ей, женщине, никто подчиняться не будет, сколько бы подвигов она ни совершила. Впрочем, могла бы начать казнить неугодных. Рован бы на это с удовольствием посмотрел. Как некогда милая-милая Инесс всё больше утопает во тьме.       — Что будет, если я не подпишу? Убьёшь меня, Инесс?       Ответ пришёл мгновенно. Вышиб из Рована дух, лишил контроля над телом и разумом, сковал по рукам и ногам.       Проклятие!       «Призрак, мерзкий ты ублюдок», — зазвучал в сознании знакомый мужской голос. Дохлый брат Инесс, зараза, не мог спокойно отправиться на перерождение. Нет, решил помогать сестричке-медиуму.       Ненавижу!       Рован снова и снова пытался собрать силы и вытолкнуть из себя призрака, вернуть себе тело, но ничего не выходило. Он превратился в заложника, и вдруг стало безумно страшно, что, быть может, так он и проведёт остаток жизни — закованный в собственном теле, безголосый и беспомощный. Пока Инесс будет радоваться возможности быть рядом с дорогим братишкой. Луноликий, как же так?!       Рован как со стороны видел себя, подписывающего треклятый документ, себя, покорно ставшего перед проклятой Инесс на колени, припавшего губами к её ладони и…       Призрак покинул его тело также неожиданно, как и захватил, оставив после себя лишь мертвенный холод и ощущение гладкой, тёплой кожи под губами. Приятной даже, не знай Рован чьей была целуемая им рука.       — Что же, здравствуй, невеста, — зло пошипел он, и Инесс чуть вздрогнула. От страха или отвращения? Какая, впрочем, разница?       Рыцари возникли за его спиной неожиданно, беззвучно. Вздёрнули на ноги и поволокли прочь. Нет, не в камеры. В старые королевские покои. Вот уж великодушие.       Тяжёлые кандалы-ограничители заменили серебряные, исписанные знаками наручи. Столь же беспощадные, сколь и красивые. В них Рован не ощущал даже крох своей магии, и от этого внутри было так противно пусто. Удушающе.       Вместо серой, царапающей кожу, тюремной робы, дорогие ткани императорских одеяний. Вместо сырости подземелий, обволакивающее тепло его старых покоев. Инесс обустроила всё по высшему разряду. Словно и вправду заботилась, будто и не она заключила Рована под стражу, будто не перед ней его силой поставили на колени, словно не она клялась уничтожить каждого его потомка, если такой найдётся.       — Смеёшься надо мной, тварь?! — прокричал он в пустоту и бросил стул в витражное окно. Разноцветные стёклышки разлетелись по полу, превратились в искрящийся дождь. Рован подошёл ближе, стекло хрустело под ботинками, и истерично захохотал — на окнах стояли решётки, иронично выкрашенные золотой краской. Годы назад Инесс отвергла его, сказав, что не желает быть птичкой в его золотой клетке. Он тогда лишь посмеялся, про себя решив, что время всё расставит по местам.       Оно и вправду расставило. Вот только птичкой в клетке вдруг стал он сам. Мерзкая судьба, мерзкая Инесс и их отвратительное чувство юмора.       

***

      Над свадебной церемонией Инесс расстаралась на славу. И не сказать, что всё это лишь фарс, созданный, чтобы запудрить людям мозг и устроить незаметную смену власти.       «Поделом тебе», — смеялся призрак, вместе с тем продолжая губами Рована произносить клятвы верности и любви. Его руками проклятый ублюдок надевал треклятое кольцо Инесс на палец. Рован снова был марионеткой в её руках. Беспомощный сидел у неё на ладони: тонкой, с длинными пальцами и, как он теперь видел, укрытой множеством шрамов — наверняка остались с её скитаний по лесам.       И снова призрак отпустил его без предупреждения. Рован даже понять, что свободен не успел, как Инесс, дёрнув его на себя, прижалась к его губам поцелуем. Мысли на миг объяла пустота. Секунда, две, три, громогласное ликование толпы — и Инесс отстранилась, едва заметно скривившись от отвращения. Впрочем, совладала она с собой мгновенно: к толпе повернулась с широченной, делано счастливой улыбкой на устах. Рован повторил за ней. Всё ещё обескураженный, с ненавистным вкусом её губ на губах.       

***

      — Ты же знаешь, что наш брак будет не действителен, если мы не проведём вместе ночь?       Рован надеялся её задеть, припугнуть. Напомнить о таком противном для неё долге. Каково ей будет отдаваться убийце родителей? А после растить под сердцем его детей? Ох, Рован надеялся сполна отплатить ей за своё вынужденное заточение. За проклятые наручи, которые, казалось, выдрали часть его. За призраков, которые снова и снова воровали у него его самого.       Рован надеялся, что Инесс забеспокоится хоть немного. Что, как в далёкие времена зло топнет ногой и прокричит о том, как ей не хочется делать всё это. Возможно, он просто хотел увидеть девчонку, которую сам когда-то желал видеть своей невестой. Наивную, чрезмерно добрую и открытую, но в то же время с таким чарующими в своей мощи силами.       Но эта Инесс не дрогнула. Лишь окинула его полным ненависти и презрения взглядом и стала неторопливо снимать с себя платье. Будто и не было в этом ничего такого. Будто ей не противно. Кто же ты такая, мерзкая ледышка?       — Так и будешь стоять? Мне вселить в тебя призрака, чтобы ты наконец разделся и приступил к тому, что от тебя требуется? — с ужасающим безразличием спросила она, продолжая смотреть в какую-то невидимую точку перед ней. — Или ты не способен даже на это, Рован?       Стерва!       Он всё же не выдержал. Ненависть скреблась, скалилась внутри при каждом взгляде на неё. На эту дрянь, так беззастенчиво забравшую у него всё, к чему он шёл почти десятилетие, растоптавшую, словно песочный замок. На ту, что продолжала отбирать у него его самого. По кусочку, по капельке. Сначала статус, потом магию, потом и свободу действий. Что же она, мерзавка, желала отобрать следующим?!       Со всех сил вогнать Инесс в стену оказалось даже проще, чем Рован ожидал. Видимо, она так до конца и не привыкла быть всё время на чеку, вот и ослабила бдительность. Или не ожидала, что он решится напасть. Идиотка, как бы то ни было.       Тонкая, слабая, на голову ниже него. Голыми руками переломать можно. И вот она хотела им управлять? Собиралась сделать своей игрушкой, пешкой? Самонадеянная донельзя.       Инесс медленно сфокусировала на нём взгляд — головой она приложилась хорошенько, — карие радужки красиво полыхнули гневом. Она шевельнула рукой, наверняка собираясь натравить на Рована своих призраков. Ох, он не позволит!       Пальцы сомкнулись на тонкой, лебединой шее. Рован сжал её, Инесс захрипела, схватила его за предплечье, стараясь освободиться. Будто у неё хватит сил.       Рован хотел видеть её страх и отчаяние, впитать её последние, предсмертные эмоции. Сфокусировал взгляд на её лице — и вскипел от злости: мерзавка улыбалась. Криво, через силу — когда тебя душат вряд ли выйдет что-то толковое — но тем не менее. Она не ставила Рована ни во что, словно была уверена — в любую секунду сможет освободиться. Как будто он лишь пылинка на её пути.       Ненавижу!       Он готов был повторять это снова и снова, пока жизнь не покинет её, но вместо этого…       Ослабил хватку и смял мерзкую, горделивую улыбку поцелуем. Без нежности и мягкости — Инесс не заслужила. Грубо, страстно, до вкуса её крови на губах, стараясь распахнуть рот шире, испробовать, испить её всю.       Он переместил руку Инесс на щеку, и в ту же секунду плечо прорезало болью. Рован взвыл, отстранившись. Ошарашено взглянул на Инесс: та сжимала окровавленный кинжал. Рован ощущал, как постепенно влажнела, холодя кожу, одежда от плеча и ниже. Она. Его. Порезала!       — Дрянь, — прорычал он, прижимая руку к ране. От крови пальцы начали липнуть друг к другу.       — Угомонись, Рован. Для выполнения супружеского долга руки и ноги тебе не нужны, — осипшим голосом осадила его Инесс. На её шее краснели следы его рук.       Рован сухо сглотнул: смотрелись эти отметины завораживающе. На его взгляд — красиво. Он с радостью оставил бы на ней ещё. Запятнал бы её всю, за то, что она столь ненавистна и… прекрасна.       Терпя боль, пока дворцовый лекарь обрабатывал треклятую рану, Рован осознал, что было следующим в списке того, что Инесс желала у него отобрать — его сердце.       И она определённо была на верном пути.