Глава VI. Иллюзия свободы

      Май пришёл в Париж с теплом и обманчивым ощущением надежды, одним из тех редких месяцев, когда даже оккупированный город начинает казаться живым, когда солнце светит достаточно ярко, чтобы скрыть свастики на зданиях за золотым блеском, когда деревья распускаются так буйно, словно война — это просто кошмарный сон, а не реальность. Две недели прошло с тех пор, как Ланда привёл того проклятого поляка. Две недели, в течение которых штандартенфюрер не появлялся в офисе ни разу. Исчез. Растворился. Как будто его никогда и не было. Кляйн объяснил коротко: «Уехал в Берлин. По делам. Вернётся через пару недель». И Марго впервые за месяц выдохнула. Она сидела за своим столом в тёплый майский полдень, когда солнечный свет лился через окна широкими полосами, освещая пыль в воздухе и превращая обычный серый офис во что-то почти уютное, и печатала очередной отчёт, и думала:       «Может, он поверил. Может, решил, что я чиста. Что я действительно Марго Новак, дочь портного, обычная секретарша, которая просто хорошо держится». Мысль была опасной. Соблазнительной. Хотелось верить в неё так сильно, что Марго почти поверила. Почти. Потому что где-то глубоко внутри, в той части мозга, которая отвечала за выживание, тихий голос шептал:       «Не расслабляйся. Это ловушка. Он не верит. Он ждёт». Но остальная часть, уставшая, измождённая месяцами постоянного напряжения, хотела тишины. Покоя. Хотя бы иллюзии безопасности. И Марго позволила себе расслабиться. Немного. Совсем чуть-чуть. Ошибка. Сюзетта ворвалась в офис с охапкой полевых цветов, ромашек, васильков, каких-то жёлтых, названия которых Марго не знала, и лицом, сияющим от счастья.       — Девочки! Смотрите, что я нашла! На рынке! Продавали почти даром! — она поставила цветы в кувшин с водой на своём столе, — Ну разве не прелесть? Наконец-то хоть что-то живое в этой серой дыре. Мари улыбнулась, редкое для неё выражение лица:       — Красиво. Давно не видела цветов.       — Вот именно! Я сегодня утром проснулась и подумала. Чёрт возьми, нужно же что-то сделать, чтобы не сойти с ума. Иначе ещё закончу, как бедная Луиза, — Сюзетта перекрестилась, — Царствие ей небесное. Луиза так и не вернулась на работу. Её место занял новый сотрудник, молодой немец, который плохо говорил по-французски и постоянно краснел, когда к нему обращались. Марго его почти не замечала.       — Кстати, слышали новости? — Сюзетта понизила голос, наклоняясь ближе, — Ланда уехал. Надолго. Говорят, в Берлине какие-то важные дела. Может, вообще не вернётся.       — Откуда знаешь? — спросила Мари.       — Слышала, как Кляйн с Мюллером говорили. Мюллер радовался. Сказал, что наконец-то можно спокойно дышать, без этого жуткого эсэсовца, который смотрит на всех, как на преступников. Марго печатала, не поднимая головы. Но слушала. Внимательно. Не вернётся. Может быть. Может, действительно решил, что здесь всё чисто, и уехал искать шпионов в другом месте. Может быть.       — Хорошо, что уехал, — сказала Мари тихо, — От него мурашки по коже. Как от змеи.       — Ага. И улыбка у него змеиная. Такая... холодная. Бррр, — Сюзетта поёжилась, — Марго, ты же с ним обедала. Он... нормальный хоть немного? Или совсем псих? Марго подняла глаза от машинки. Посмотрела на Сюзетту. Подумала о том, что ответить. О том, каким был Ланда на самом деле. Вежливым, культурным, почти очаровательным, когда хотел, и абсолютно беспощадным, когда видел слабость. Хищником, который носит маску человека.       — Нормальный, — солгала она, — Просто делает свою работу. Ищет врагов Рейха. Мы не враги, поэтому нам нечего бояться. Сюзетта кивнула с облегчением:       — Вот и я так думаю. Мы же ничего плохого не делаем. Просто работаем.       «Да, милая Сюзетта, — думала Марго, продолжая печатать, — Ты просто работаешь. А я ворую секреты у немцев и передаю их тем, кто убивает их солдат. Немного разные масштабы "ничего плохого"». Но вслух сказала:       — Именно. Просто работаем. Вечером Марго шла домой через парк Монсо длинным путём, в обход, потому что погода была слишком хорошей, чтобы сидеть в душной комнате, потому что хотелось подышать, увидеть зелень, услышать пение птиц, напомнить себе, что мир не состоит только из серых зданий и немецких патрулей. Парк был почти пустым, несколько старушек на скамейках, кормящих голубей крошками чёрного хлеба, двое влюблённых под деревом, целующихся так, словно война не существует, ребёнок, гоняющий обруч с палкой. Марго села на скамейку у пруда, ту самую, где встречалась с Мишелем. Закурила. Смотрела на воду, в которой отражалось небо, синее и бесконечное. Думала о Ланде. Две недели без него, и она уже начала забывать это постоянное давление, этот взгляд, который ощущался физически, как прикосновение холодных пальцев к затылку. Начала жить почти нормально. Печатать отчёты, болтать с коллегами, курить в перерывах, ходить в кафе. Почти как обычная секретарша. Почти как Марго Новак, которая на самом деле существует, а не выдумана в кабинетах НКВД в далёкой Москве. И это было опасно. Потому что когда начинаешь верить в собственную легенду, забываешь, кто ты на самом деле. Забываешь быть осторожной. Делаешь ошибки.       «Но может, он действительно уехал, — думала она, затягиваясь сигаретой, — Может, проверил, не нашёл ничего и махнул рукой. У него ведь наверняка куча других дел. Не только я одна. Война идёт. Им не до каждой секретарши». Хотелось верить. Так хотелось верить, что почти поверила. В ту ночь Марго спала. Впервые за месяц нормально, глубоко, без кошмаров, без того, чтобы просыпаться каждый час от каждого звука за окном. Проснулась утром отдохнувшей. Посмотрела в зеркало и увидела, что лицо стало чуть менее бледным, тени под глазами чуть менее тёмными.       «Может, всё налаживается, — подумала она, причёсываясь, — Может, худшее позади». Ошибка номер два. Через две недели после того, как Ланда уехал, Мишель передал новое задание. Встреча была короткой, в книжном магазине на левом берегу, где они оба делали вид, что листают книги.       — Нужна переписка о береговой обороне, — сказал Мишель тихо, не глядя на неё, — Союзники планируют высадку. Скоро. Может, через месяц. Центру критически важно знать, где немцы ждут удара.       — Где искать?       — У Кляйна должны быть документы. Или знает, где они. Попробуй найти.       — Хорошо.       — Осторожно. Ланда уехал, но это не значит, что можно расслабляться.       — Понимаю. Но на самом деле не понимала. Или не хотела понимать. Потому что Ланды не было. И впервые за месяц казалось, что можно дышать свободно. Документы нашлись быстрее, чем ожидала. На четвёртый день после отъезда Ланды Кляйн принёс в офис большую толстую папку с грифом «Geheim» («Секретно») на обложке. Положил на стол, велел Марго перепечатать несколько страниц к вечеру. Марго взяла папку. Открыла. Карты. Схемы береговой обороны. Расположение войск вдоль французского побережья — от Бретани до Бельгии. Точные координаты. Количество солдат. Артиллерийские позиции. Именно то, что нужно Центру. Сердце забилось быстрее. Это шанс. Огромный шанс. Если сфотографирует эти документы и передаст Мишелю, советское командование сможет передать информацию союзникам, и те будут знать, где ударить, где обойти, как сохранить жизни тысячам солдат. Но риск тоже огромный. Секретные документы. Кляйн наверняка будет проверять, всё ли на месте.       «Плевать на риск, — подумала Марго, — Ланды нет. Кляйн тупой. Остальные не обратят внимания. Нужно делать. Сейчас. Пока возможность есть». Она дождалась вечера. Кляйн ушёл в шесть, как обычно. Офицеры разошлись к семи. Здание опустело. Марго осталась, сказала Сюзетте, что доделывает срочный отчёт. Когда все ушли, достала Minox. Разложила документы на столе. Начала фотографировать. Страница за страницей. Карта за картой. Быстро, методично, точно. Двадцать четыре кадра. Две плёнки. Вся информация. Сложила документы обратно. Проверила всё ли на месте, в том же порядке. Да. Идеально. Убрала Minox в сумочку. Выдохнула.       «Готово. Сделано. Завтра передам Мишелю, и эта информация спасёт жизни». Вышла из здания. Шла домой, и на душе было почти легко. Почти хорошо. Впервые за месяц. На следующий день Ланда вернулся. Марго узнала об этом, когда пришла на работу. Его машина стояла у входа. Чёрная, блестящая, с флажком со свастикой. Сердце ухнуло вниз.       «Нет. Так быстро. Почему так быстро?» Вошла в офис. Кляйн был на месте — бледный, напряжённый.       — Мадемуазель Новак. Штандартенфюрер Ланда просит вас зайти к нему. Сейчас.       «Он знает. Боже, он знает. Кто-то видел. Кто-то доложил. Всё. Конец». Но лицо оставалось спокойным:       — Конечно, господин гауптштурмфюрер. Встала. Разгладила юбку. Пошла к кабинету. Постучала.       — Войдите. Голос. Знакомый. Вежливый. Холодный. Вошла. Ланда сидел за столом в безупречной форме, с загаром на лице (значит, действительно был в Берлине, на солнце), с той же улыбкой.       — А, мадемуазель Новак. Как я рад вас видеть, — он встал, подошёл, протянул руку. Марго пожала. Рука его была сухой, тёплой.       — Рада видеть вас тоже, господин штандартенфюрер. Как съездили в Берлин?       — Продуктивно. Очень продуктивно, — он отпустил её руку, вернулся к столу, — Садитесь, пожалуйста. Марго села. Ланда сел напротив. Сложил руки на столе. Смотрел на неё долго, молча. Потом улыбнулся:       — Знаете, что я понял, пока был в Берлине?       — Что, господин штандартенфюрер?       — Что я был неправ. Насчёт вас. Тишина.       — Неправ?       — Да. Я подозревал вас. Проверял. Тестировал. Привозил поляка. Возил в одиннадцатый округ. Всё это было... как бы это сказать... излишне, — он наклонился вперёд, — Вы именно та, за кого себя выдаёте. Марго Новак. Дочь портного. Обычная секретарша, которая волей судьбы работает для нас. Ничего больше. Сердце колотилось так, что, казалось, он должен слышать.       — Я... я рада, что вы так думаете, господин штандартенфюрер.       — Я не думаю. Я знаю, — он откинулся на спинку кресла, — Видите ли, мадемуазель, в Берлине я проверил вашу историю. Досконально. Через архивы, через свидетелей, через всех, кого мог найти. И знаете что? Всё сходится. Абсолютно всё. Ваш отец действительно был портным в одиннадцатом округе. Действительно умер в тридцать восьмом. Мать действительно была швеёй. Вы действительно жили там, учились в той школе, работали там, где указано в документах, — пауза, — Легенда идеальна. Потому что это не легенда. Это правда. Марго слушала и не верила. Что он говорит? Как он мог проверить и найти подтверждение? Легенда была придумана в Москве, документы поддельные... Или. Или Центр постарался. Подложил информацию в архивы. Нашёл людей, которые подтвердили бы легенду за деньги или из идейных соображений. Сделал всё так, чтобы даже самая тщательная проверка не выявила подлога. «Спасибо вам, товарищи из Центра, — подумала Марго, — Вы спасли мне жизнь». Вслух сказала:       — Я говорила правду, господин штандартенфюрер. Всегда говорила.       — Я знаю. Теперь знаю, — н встал, подошёл к окну, — И я хочу извиниться. За подозрения. За тесты. За то, что заставил вас нервничать. Это была моя работа, но это не значит, что это было приятно для вас.       «Иди ты со своими извинениями, ты ублюдок, — думала Марго, улыбаясь, — Ты загнал меня в угол, довёл до того, что я каждую ночь держала в руках капсулу с ядом, думая, не пора ли. Ты змея, хищник, садист в вежливой обёртке. И я ненавижу тебя всей душой». Вслух сказала:       — Не стоит извиняться, господин штандартенфюрер. Вы делали свою работу. Я понимаю.       — Вы очень добры, мадемуазель Новак, — он повернулся к ней, — Я надеюсь, мы сможем... скажем так, начать с чистого листа. Забыть все эти неприятные проверки. Просто работать. Нормально. По-человечески.       — С удовольствием.       — Прекрасно, — он широко улыбнулся, почти тепло, — Тогда можете идти. И ещё раз. Мне жаль, что создал вам неудобства. Марго встала. Пошла к двери. У двери остановилась. Обернулась:       — Господин штандартенфюрер, могу спросить... почему вы вообще меня подозревали? Что навело на мысль, что со мной что-то не так? Ланда посмотрел на неё. Долго. Изучающе.       — Интуиция, — ответил он наконец, — Иногда я чувствую... как бы это объяснить... несоответствие. Что-то неправильное. Фальшивую ноту в музыке. С вами была такая нота. Очень тихая. Почти неслышная. Но была, — пауза, — Оказалось, я ошибся. Просто вы необычная. Непохожая на других. Вот и всё. Марго кивнула:       — Понятно. Спасибо, что объяснили. Вышла. Дошла до своего стола. Села. Руки не дрожали. Дыхание было ровным. Лицо спокойным. Но внутри бушевала буря.       «Он не поверил. Это ловушка. Он делает вид, что поверил, чтобы я расслабилась. Усыпляет бдительность. Ждёт, когда совершу ошибку». Или нет? Может, действительно проверил и поверил? Не знала. Не могла знать.       Следующие дни были странными. Ланда появлялся в офисе каждый день, но вёл себя... нормально. Вежливо. Почти дружелюбно. Здоровался с Марго по утрам. Иногда останавливался у её стола, спрашивал, как дела, как работа. Улыбался. Шутил мягко, даже без сарказма. Как будто действительно решил, что она чиста, и теперь относился к ней просто как к сотруднице, а не как к подозреваемой. И Марго начала верить. Постепенно. Неохотно. Но начала. Потому что хотелось верить. Потому что устала от постоянного напряжения, от страха, от необходимости контролировать каждое слово, каждый жест. Хотелось просто жить. Хотя бы чуть-чуть. Через неделю после возвращения Ланды произошла встреча, которая всё изменила. Марго шла с обеда одна, Сюзетта осталась в офисе, и на углу rue de Rivoli столкнулась с ним. Буквально. Не заметила, засмотрелась в витрину, врезалась.       — О! Простите! — она отшатнулась.       — Мадемуазель Новак, — Ланда улыбнулся, — Какая приятная случайность. Вы куда-то спешите?       — Нет. Просто гуляю. Обеденный перерыв.       — Как раз вовремя. Я как раз собирался выпить кофе. Составите компанию? Это был не вопрос. Но на этот раз Марго не почувствовала угрозы. Просто предложение. Вежливое. Почти дружеское.       — С удовольствием. Они зашли в кафе на углу. Маленькое, уютное, где пахло настоящим кофе (чудо в оккупированном Париже). Сели у окна. Заказали по чашке. Ланда закурил. Предложил Марго. Она взяла.       — Знаете, мадемуазель, — начал он, выдыхая дым, — Я много думал о нашем первом разговоре. Когда вы сказали, что счастье — роскошь, которую не можете себе позволить. Помните?       — Помню.       — И понял, что вы правы. Большинство людей сейчас так живут. Без надежды. Без радости. Просто выживают. День за днём. До конца войны. До конца жизни. Что наступит раньше, — он отпил кофе, — Грустно. Но честно. Марго молчала. Не знала, куда он клонит.       — Но я также подумал, — продолжил Ланда, — Что даже в такой жизни должны быть маленькие радости. Маленькие моменты, когда можно забыть о войне. Выдохнуть. Улыбнуться. Почувствовать себя живым, — он посмотрел на неё, — Вы согласны?       — Наверное.       — Тогда предлагаю сделку. Я приглашаю вас в театр. Послезавтра. В пятницу. Идёт "Федра". Расин. Вы любите классику? Вопрос застал врасплох. Театр. С Ландой. Это... что? Ухаживание? Проверка? И то, и другое?       «Какого хрена он творит? — думала Марго, улыбаясь, — Сначала гоняет как шпионку, потом извиняется, теперь в театр зовёт. Что за игры? Или действительно решил, что я чиста, и теперь хочет... чего? Завести роман с секретаршей? Да пошёл ты». Вслух сказала:       — Люблю. Но не уверена, что это... уместно.       — Почему неуместно? Офицер приглашает сотрудницу в театр. Ничего предосудительного. Просто культурный вечер. Два человека, которым нравится классическая литература, идут вместе на спектакль. Всё просто.       — Люди будут говорить.       — Пусть говорят. Мы же знаем правду, — он затушил сигарету, — Так что скажете? Идёте? Отказать, значит показать страх. Или неприязнь. А это опасно. Согласиться, значит войти в игру, правил которой не понимаешь. Но выбора опять не было.       — Хорошо. Спасибо за приглашение.       — Прекрасно, — Ланда довольно улыбнулся, — Я за вами заеду. В семь. Адрес знаю из документов. Он встал. Положил деньги на стол. Поклонился:       — До пятницы, мадемуазель Новак. И ушёл. Марго осталась сидеть за столиком. Кофе остывал в чашке. За окном шли люди, равнодушные к её проблемам.       «Театр. В пятницу. С Ландой». Это было плохо. Очень плохо. Потому что даже если он действительно поверил, что она чиста, даже если это не проверка, а просто приглашение, это означало, что он заинтересовался ею. Лично. Как мужчина заинтересовывается женщиной. А это открывало новые возможности. Новые риски. Новые западни.       «Чёртов немец, — думала Марго, закуривая вторую сигарету, — Чёртов, проклятый, ублюдочный немец. Не знаю, что ты задумал, но я не дамся в твои руки. Ни как шпионка. Ни как женщина. Никак». Но внутри холодок пробежал. Потому что Ланда был опасен. Гораздо опаснее, чем она думала вначале. И игра продолжалась. Пятница наступила быстро. Слишком быстро. Марго провела весь день в напряжении, печатала отчёты автоматически, не слыша, что говорят коллеги, думая только об одном: вечер. Театр. Ланда. Что надеть? Как себя вести? О чём говорить? Сюзетта заметила её рассеянность:       — Марго, ты чего такая странная? Что-то случилось?       — Нет. Просто устала.       — Устала? Ты всегда ровная, как стеклышко. А сегодня прям вся на нервах, — Сюзетта прищурилась, — У тебя что, свидание? Марго вздрогнула:       — С чего ты взяла?       — Так ты не отрицаешь! Боже, у тебя свидание! С кем? Давай, рассказывай!       — Это не свидание. Просто... господин штандартенфюрер пригласил в театр. Как коллегу. Ничего личного. Сюзетта охнула:       — Ланда? Тебя пригласил Ланда? Марго, ты с ума сошла?       — Я не могла отказать.       — Ну да, конечно... Боже. И что ты наденешь?       — Не знаю. У меня одно приличное платье.       — Тёмно-синее? То, что на приёме было?       — Да.       — Сойдёт. Но нужно что-то ещё. Подожди. Сюзетта метнулась к своему столу, порылась в ящике, достала маленький флакон духов:       — На. Это "Шанель № 5". Последнее, что осталось. Брызни немного. Будешь пахнуть, как настоящая парижанка, а не как мы тут, бедные замученные. Марго взяла флакон. Посмотрела на него. Хотела отказаться — это слишком ценно, духи сейчас на вес золота, — но Сюзетта уже закрыла её руку своей:       — Не спорь. Бери. Мне не жалко. Ты хорошая. Заслуживаешь.       «Если бы ты знала, кто я на самом деле, — думала Марго, — Ты бы не сказала, что я хорошая. Ты бы ужаснулась». Но вслух сказала:       — Спасибо, Сюзетта. Ты настоящий друг. И впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на тепло. В семь вечера Марго стояла у окна своей комнаты и смотрела на улицу, где должна была появиться машина Ланды. Тёмно-синее платье. Волосы уложены в мягкие волны. Губы подкрашены остатками помады. Духи совсем чуть-чуть, на запястья и за уши, как учила мать когда-то давно, в другой жизни. Выглядела почти нормально. Почти как обычная девушка, которая идёт в театр с мужчиной. Не как шпионка, которая играет роль, балансируя на грани между жизнью и смертью. Машина подъехала ровно в семь. Чёрная. Блестящая. Марго спустилась вниз. Ланда вышел из машины, открыл ей дверь. В парадной форме, безупречный, с букетом белых роз в руках.       — Для вас, мадемуазель. Марго взяла букет. Розы были свежими, настоящими — чудо в оккупированном городе, где цветы почти исчезли.       — Спасибо. Они прекрасны.       — Не так прекрасны, как вы, — он улыбнулся, — Поедемте? Они сели в машину. Поехали. Театр был полон. Немецкие офицеры в парадной форме, французская буржуазия, которая научилась жить при оккупации, несколько женщин в вечерних платьях, явно содержанок высокопоставленных немцев. Ланда провёл Марго к отдельной ложе, с видом на сцену и зал.       — Лучшие места, — сказал он, усаживая её, — Ничего меньшего для вас. Спектакль начался. Марго смотрела на сцену, слушала александрийские стихи Расина, старалась сосредоточиться на трагедии Федры, но не могла. Потому что чувствовала взгляд. Ланда сидел рядом. Смотрел не на сцену. На неё. Не отрываясь. Изучающе. Как смотрят на картину, пытаясь понять, что этим хотел сказать автор.       «Хватит смотреть, — думала Марго, не отрывая глаз от сцены, — Смотри на актёров. На что угодно. Только не на меня. Я не экспонат в музее». Но вслух ничего не сказала. Только сидела, держа спину прямо, руки сложив на коленях, и делала вид, что полностью поглощена спектаклем. В антракте Ланда предложил выпить шампанского. Они вышли в фойе. Он взял два бокала, протянул один ей.       — За что выпьем? — спросил он.       — За искусство, — ответила Марго, — Которое выживает даже в войну.       — За искусство, — он чокнулся с ней, — И за вас, мадемуазель Новак. За самую загадочную женщину, которую я встречал. Они выпили. Шампанское было настоящим, сухим, с пузырьками, щекочущими язык. Роскошь, которую Марго не пробовала два года.       — Скажите честно, — сказал Ланда, наклоняясь ближе, — Вам правда нравится спектакль? Или вы притворяетесь?       — Нравится. Расин гений. Даже в переводе.       — Вы читали оригинал?       — В школе. Немного.       — На французском?       — Да. Ланда кивнул:       — Образованная. Начитанная. Снова подтверждение, что ваша мать действительно была гувернанткой. Только так можно объяснить ваш уровень культуры.       «Или можно объяснить тем, что мой настоящий отец — профессор международного права, а мать — филолог, и они обучали меня с детства, — думала Марго, — Но это ты никогда не узнаешь, ублюдок». Вслух сказала:       — Мать старалась. Хотела, чтобы я была лучше, чем она. Чтобы выбилась в люди.       — И вы выбились. Работаете в административном отделе оккупационных властей. Для дочери портного это успех. Был ли сарказм в его голосе? Марго не могла понять. Второе действие прошло быстрее. Федра умирала на сцене, произнося последний монолог — о любви, о вине, о смерти, которая единственное избавление от муки. Марго слушала и думала:       «Она выбрала смерть. Потому что не могла жить с ложью. С виной. С тем, кем стала». Понимала. Слишком хорошо понимала. После спектакля Ланда отвёз её домой. У подъезда остановился. Вышел. Открыл ей дверь.       — Спасибо за прекрасный вечер, мадемуазель Новак.       — Спасибо вам, господин штандартенфюрер. Было очень приятно. Он взял её руку. Поднёс к губам. Поцеловал легко, едва касаясь.       — Можно мне надеяться, что это не последний наш вечер вместе? Сердце колотилось. Но лицо было спокойным:       — Можно.       — Тогда до скорого. Он сел в машину. Уехал. Марго поднялась к себе. Заперлась. Села на кровать. Руки тряслись. Дыхание сбивалось.       «Что это было? Что он хочет? Проверяет? Или правда ухаживает?» Не знала. Но знала одно: она совершила ошибку. Маленькую. Почти незаметную. В фойе, когда он спросил про Расина. Она сказала «в переводе». Но Расин писал на французском. Какой перевод? С французского на французский? Он заметил? Не показал. Но может, заметил. И запомнил. И теперь думает.       «Идиотка, — ругала себя Марго, — Тупая, проклятая идиотка. Расслабилась. Решила, что он поверил. Начала делать ошибки. Именно то, чего он и ждал». Села к столу. Достала лист бумаги. Написала:       «Дорогие мама и папа. Я в порядке. Работаю. Живу. Выживаю. Иногда даже бываю в театре. Смотрю "Федру" и думаю о смерти. О том, что это единственный выход из лжи. Но я ещё не готова. Ещё воюю. Ещё держусь. Не знаю, сколько протяну. Может, месяц. Может, неделю. Может, меня уже поймали, просто играют, ждут, когда я сама всё расскажу. Но пока я здесь. Пока жива. Пока делаю то, что должна. За Павлушу. За вас. За всех. Целую. Ваша Катя». Спрятала письмо под половицу, к остальным. Легла на кровать. Смотрела в потолок. Где-то далеко, в другой части города, в своём номере в отеле, Ганс Ланда тоже лежал на кровати и смотрел в потолок. Думал о Марго Новак. О том, как она сказала «в переводе», хотя Расин писал на французском. Маленькая ошибка. Крошечная. Почти незаметная. Но он заметил. И улыбнулся в темноту.       «Попалась, — подумал он, — Наконец-то. Маленькая, умная лгунья. Ты почти идеальна. Почти. Но не совсем. И этого "почти" достаточно». Игра выходила на финишную прямую.