Глава VII. Капкан

      Май перетёк в июнь незаметно, как переливается вода из одного сосуда в другой — плавно, неизбежно, без резких границ, и единственное, что отмечало смену месяцев, — это то, что дни стали длиннее, жарче, и Париж, истомлённый оккупацией и нехваткой всего, задыхался под безжалостным солнцем, которое освещало каждую трещину в штукатурке, каждую выцветшую свастику на зданиях, каждое изможденное лицо прохожих. Марго сидела за своим столом и печатала очередной отчёт, пальцы летали по клавишам автоматически, мозг не участвовал в процессе, весь он был занят одной-единственной мыслью, которая не отпускала ни днём, ни ночью:       «Он знает. Ланда знает. Заметил ошибку. И теперь ждёт». Две недели прошло с похода в театр. Две недели, в течение которых Ланда был... идеален. Слишком идеален. Приходил каждый день. Здоровался вежливо, с улыбкой. Иногда приносил кофе. Настоящий. И ставил чашку на её стол со словами: «Подумал, вам понравится». Спрашивал, как дела, как работа, не нужна ли помощь. Приглашал обедать, не настойчиво, легко, и если она отказывалась, не обижался, просто кивал: «Понимаю. В другой раз». Вёл себя как... как ухажёр. Как мужчина, который заинтересовался женщиной и пытается завоевать её расположение. Но глаза. Глаза оставались холодными. Серыми. Пустыми. Как у змеи, которая гипнотизирует жертву перед броском. И Марго знала — это игра. Он играет. Создаёт иллюзию безопасности, доверия, почти близости, чтобы она расслабилась окончательно, совершила ещё одну ошибку. Большую. Фатальную. И тогда он нанесёт удар.       «Ублюдок, — думала она, улыбаясь ему в ответ, когда он проходил мимо её стола, — Чёртов, расчётливый, холодный ублюдок. Ты думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? Думаешь, я настолько глупа? Ты ошибаешься. Я вижу тебя насквозь. Вижу эту фальшивую доброту, эти притворные улыбки. Ты хищник. И я твоя добыча. Но я не дамся так просто». Вслух сказала:       — Доброе утро, господин штандартенфюрер. Спасибо за кофе. Очень мило с вашей стороны. Ланда улыбнулся:       — Не за что, мадемуазель Новак. Мне приятно делать вам приятное. И пошёл дальше. Сюзетта, наблюдавшая эту сцену, наклонилась к Марго:       — Он явно неравнодушен к тебе. Видела, как смотрит? Как будто ты единственная женщина в мире.       «Да, смотрит. Как энтомолог смотрит на бабочку, которую собирается приколоть булавкой к планшету, — думала Марго, — Изучающе. Оценивающе. Без капли человечности». Вслух сказала:       — Просто вежливый. Немцы культурные. Умеют себя вести.       — Культурные, — Сюзетта фыркнула, — Большинство из них хамы и грубияны. А Ланда... да, он другой. Страшный, конечно, но... интересный. Если честно, я бы не отказалась от такого ухажёра. Если бы не форма с этими жуткими свастиками. Марго промолчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что мысль о Ланде как об «ухажёре» вызывала тошноту. Он был врагом. Охотником. Тем, кто убьёт её без колебаний, как только получит доказательства. И никакие цветы, кофе и походы в театр не меняли этого факта. В среду Ланда пригласил её на обед. Снова. В четвёртый раз за две недели.       — Мадемуазель Новак, я нашёл прекрасный ресторан на Иль-де-ла-Сите. Говорят, там подают настоящую утку. Настоящую. Хотите попробовать? Отказать было нельзя. Уже четвёртый отказ выглядел бы странно. Подозрительно.       — С удовольствием, господин штандартенфюрер. Они поехали на его машине. Водитель вёз их через весь город мимо Лувра, мимо Нотр-Дама, мимо Сены, которая текла мутная и равнодушная, отражая небо. Ресторан действительно был на острове, старое здание с деревянными балками под потолком и маленькими окнами, выходящими на реку. Внутри пахло жареным мясом. Запах, который Марго почти забыла, запах довоенной жизни, когда еда была едой, а не борьбой за выживание. Они сели за столик у окна. Ланда заказал утку на двоих, бутылку бургундского, хлеб.       — Сегодня праздник, — сказал он, наливая вино, — Я получил новость из Берлина. Хорошую. Продвижение по службе.       — Поздравляю.       — Спасибо, — он поднял бокал, — За успех. За будущее. За то, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Они чокнулись. Выпили. Вино было хорошим, глубоким, бархатистым, согревающим изнутри. Марго отпила глоток и почувствовала, как напряжение немного отступает.       — Скажите, мадемуазель, — начал Ланда, откидываясь на спинку стула, — Вы когда-нибудь думали о будущем? О том, что будет после войны?       — Иногда.       — И что видите? Марго задумалась. Что она видела? Победу СССР? Разгром Германии? Возвращение домой, в Москву, к родителям? Или собственную смерть — здесь, в Париже, у стенки, с пулей в голове?       — Не знаю, — ответила она честно, — Трудно представить будущее, когда не знаешь, доживёшь ли до него. Ланда кивнул:       — Мудрый ответ. Большинство людей строят планы. Мечтают. "Когда война закончится, я куплю дом", "когда война закончится, я выйду замуж", "когда война закончится, я..." Но война может не закончиться. Для кого-то она закончится смертью. Для кого-то поражением. Для кого-то победой, которая окажется горше поражения. Он говорил спокойно, размеренно, как говорят о погоде. Но слова были тяжёлыми. Мрачными.       — Вы пессимист, господин штандартенфюрер.       — Реалист, — он отпил вино, — Я видел много смертей, мадемуазель Новак. Много. И знаю одно: жизнь хрупка. Она может оборваться в любой момент. От пули. От бомбы. От одного неверного слова, сказанного не тому человеку, — пауза. Взгляд — прямой, пронзительный, — Поэтому нужно быть осторожной. Очень осторожной. Особенно в наше время. Сердце ухнуло вниз. Что он имеет в виду? Это предупреждение? Угроза? Марго посмотрела ему в глаза спокойно, без страха:       — Я всегда осторожна, господин штандартенфюрер.       — Я знаю. Вы очень осторожны. Иногда даже слишком, — холодная улыбка, — Как будто боитесь сделать ошибку. Сказать лишнее. Показать что-то, что не следует показывать. Тишина. Тяжёлая. Давящая. Принесли утку. Официант разложил на тарелки, налил соус, удалился. Ланда взял нож и вилку. Начал резать мясо на маленькие кусочки. Медленно, методично.       — Знаете, что я заметил за годы работы? — спросил он, не поднимая глаз от тарелки.       — Что?       — Люди, которым нечего скрывать, не боятся ошибок. Они естественны. Расслабленны. Говорят, не думая. Смеются, когда смешно. Плачут, когда грустно. Живут, — он поднял глаза, — А люди, которым есть что скрывать, контролируют каждое слово. Каждый жест. Каждую эмоцию. Они играют роль. Идеально. Почти идеально, — пауза, — Но никто не может быть идеальным всё время. Рано или поздно маска соскальзывает. На секунду. На мгновение. Но этого достаточно. Марго ела утку. Медленно. Механически. Не чувствуя вкуса.       — Вы говорите загадками, господин штандартенфюрер.       — Правда? — он улыбнулся, — Простите. Профессиональная деформация. Я привык думать категориями подозрений. Видеть врагов везде. Даже там, где их нет.       — И вы видите врага во мне? Вопрос прозвучал спокойно. Почти равнодушно. Ланда посмотрел на неё долго. Изучающе. Потом рассмеялся. Тихо, почти беззвучно:       — Нет. Не вижу. Вы слишком... как бы это сказать... настоящая. Слишком человечная. У врагов нет души. А у вас есть. Я вижу её. В глазах. В том, как вы говорите. Как держитесь, — он наклонился вперёд, — Вы хороший человек, мадемуазель Новак. Редкость в наше время.       «Да чтоб ты подавился своей уткой, — думала Марго, улыбаясь, — Пошёл ты со своими комплиментами и философией. Ты не видишь мою душу. Ты видишь то, что я хочу, чтобы ты видел. Маску. Легенду. Ложь. И если ты думаешь, что я поверю в твои слова, ты ошибаешься. Я не дура. Я знаю, что ты делаешь. Усыпляешь бдительность. Ждёшь ошибки. Но я не доставлю тебе этого удовольствия». Вслух сказала:       — Вы тоже хороший человек, господин штандартенфюрер. Несмотря на работу. Несмотря на форму. Я вижу это. Ложь. Абсолютная, стопроцентная ложь. Но сказанная так убедительно, что даже сама почти поверила. Ланда улыбнулся:       — Спасибо. Мне приятно это слышать. Они доели утку в молчании. После обеда Ланда повёз её обратно в офис. Но не напрямую. Объездным путём через парк Монсо.       — Хочу показать вам кое-что, — сказал он, когда машина остановилась у входа в парк, — Пройдёмся? Марго кивнула. Вышли. Парк был почти пустым, середина рабочего дня, все на работе, только пенсионеры на скамейках и редкие матери с детьми. Ланда шёл рядом, руки за спиной, фуражка слегка сдвинута набок, расстёгнутая шинель развевается на лёгком ветру.       — Я люблю это место, — сказал он, — Тихое. Спокойное. Можно подумать. Поразмышлять, — он остановился у пруда, посмотрел на воду, — Знаете, что меня удивляет?       — Что?       — Как люди приспосабливаются. К чему угодно. К войне. К оккупации. К тому, что вчера было немыслимым, а сегодня стало нормой, — он повернулся к ней, —Вы, например. Два года назад работали... где вы работали до этого?       — В магазине. Продавала ткани.       — Продавали ткани. А теперь работаете для немецкой администрации. Печатаете отчёты для людей, которые оккупировали вашу страну. Не мучает совесть? Вопрос-ловушка. Очевидная. Грубая даже. Марго посмотрела на него:       — Мучает. Каждый день. Но что я могу сделать? Отказаться от работы, умереть с голоду. Париж оккупирован. Немцы здесь. Это факт. Я не могу изменить его. Могу только выжить. Или попытаться.       — Рациональный подход, — Ланда кивнул, — Большинство французов думают так же. Сопротивление — удел фанатиков. Или героев. Обычные люди просто живут. Приспосабливаются. Ждут конца, — пауза, — Но есть и другие. Те, кто не ждёт. Кто действует. Подпольщики. Партизаны. Шпионы, — он сказал последнее слово медленно, растягивая гласные, — Они прячутся среди обычных людей. Носят обычную одежду. Работают обычную работу. Улыбаются. Разговаривают. А ночами передают информацию врагу. Крадут секреты. Убивают. Марго слушала, и внутри всё холодело.       — Вы их ловите. Это ваша работа.       — Да. И я хорош в этом. Очень хорош, — он улыбнулся, — Знаете мой секрет?       — Какой?       — Терпение. Я не тороплюсь. Не хватаю первого подозреваемого и не пытаю до признания. Это методы дилетантов. Я наблюдаю. Изучаю. Жду. Иногда месяцами. Создаю иллюзию безопасности. Даю человеку расслабиться. Поверить, что я ничего не знаю. И тогда он делает ошибку. Маленькую. Почти незаметную. Но достаточную, — он повернулся к ней, посмотрел в глаза, — И тогда я ударяю. Быстро. Точно. Беспощадно. Тишина. Только ветер шелестел листьями, да вдалеке кричали дети, играя. Марго стояла, глядя на него, и понимала: это не просто рассказ. Это предупреждение. Или угроза. Или и то, и другое. Он знает. Или почти знает. И говорит ей: «Я вижу тебя. Я жду. Не делай ошибок». Но она не могла показать страх. Не могла дрогнуть. Улыбнулась. Легко, как улыбаются интересной истории:       — Звучит пугающе. Надеюсь, вы не подозреваете меня в шпионаже? Ланда громко рассмеялся, искренне, так, что голуби у пруда взлетели, испуганные:       — Вас? Нет, конечно. Вы проверены. Чисты. Я уверен в этом, — он взял её руку, похлопал по ней отеческим, успокаивающим жестом, — Просто делюсь опытом. Рассказываю о работе. Скучно вам, наверное.       — Нет. Интересно.       — Рад слышать. Они пошли обратно к машине. Марго шла, и ноги были ватными, и дыхание сбивалось, и в голове звучало одно:       «Он знает. Он точно знает. Это была не просто беседа. Это было послание. "Я вижу тебя, шпионка. Я играю с тобой. Жду твоей ошибки. И когда ты её совершишь, я тебя уничтожу"». Вечером Марго встретилась с Мишелем. Экстренная встреча через записку, переданную через букиниста на набережной. Пришла на полчаса раньше. Ждала, куря одну сигарету за другой, пока не появился он.       — Что случилось? — спросил Мишель, садясь рядом. Марго рассказала. Всё. Обед. Разговор в парке. Каждое слово Ланды. Мишель слушал молча. Лицо каменное. Когда она закончила, он долго молчал. Потом:       — Плохо.       — Я знаю.       — Он знает или почти знает. Но не арестовывает. Почему?       — Наверное, нет доказательств. Подозревает, но не уверен.       — Или хочет выйти на связных. Если возьмёт тебя сейчас, получит только одного агента. А если подождёт, поймает всю сеть, — Мишель закурил, — Нужно сворачиваться. Немедленно. Сегодня последняя встреча. Завтра исчезаешь. Мы вытащим тебя. Через юг. Долго, но безопаснее. Марго слушала и понимала: он прав. Логика безупречна. Нужно уходить. Пока не поздно. Но что-то внутри сопротивлялось.       — А информация? Которую я передала о береговой обороне? Она дошла?       — Дошла. Передали союзникам. Говорят, очень ценная. Спасёт тысячи жизней при высадке.       — Вот видишь. Я полезна. Могу добыть ещё. Если уйду сейчас, Центр потеряет источник.       — Центр потеряет источник, если тебя арестуют. А тебя арестуют. Вопрос времени.       — Может, нет. Может, я смогу продержаться. Ещё месяц. Два. До высадки союзников. А потом, когда начнётся хаос, исчезну. Мишель посмотрел на неё:       — Ты упрямая. И глупая. Ланда не дурак. Он тебя поймает.       — Может быть. Но пока не поймал.       — Пока. Мишель затушил сигарету. Встал.       — Решай сама. Я дал рекомендацию. Уходить. Но ты взрослая женщина. Если хочешь остаться — твой выбор. Но знай, если попадёшься, мы не будем тебя вытаскивать. Слишком опасно. Ты сама по себе.       — Понимаю.       — И ещё. Если попадёшься, используй капсулу. Сразу. Не жди. Не надейся, что выдержишь допрос. Ланда профессионал. Он вытащит из тебя всё. И тогда погибнут не только ты. Погибнем мы все. Марго кивнула:       — Понимаю. Мишель ушёл. Марго осталась сидеть на скамейке. Солнце садилось. Париж погружался в сумерки. Скоро комендантский час. Она достала капсулу из сумочки. Посмотрела на неё. Маленькая. Стеклянная. Внутри прозрачная жидкость. Смерть. Тридцать секунд. Раскусить. И всё кончится. Ни боли. Ни страха. Ни допросов. Только тишина. Но не сегодня. Потому что война продолжается. И она ещё нужна. Спрятала капсулу обратно. Пошла домой. Следующие дни были мучительными. Ланда появлялся каждый день. Приносил кофе. Приглашал обедать. Разговаривал вежливо, мягко, почти дружески. Но каждое слово было проверкой. Каждый вопрос ловушкой.       — Мадемуазель Новак, вы любите музыку?       — Да, господин штандартенфюрер.       — Какую? Классическую? Джаз?       — Классическую. Шопена особенно.       — Шопен. Поляк. Естественно, раз отец был поляком, — улыбка, — А вы играете на фортепиано?       — Немного. Мать учила.       — Замечательно. Нужно будет как-нибудь послушать. Или:       — Мадемуазель, вы часто бываете в церкви?       — Раньше бывала. Теперь редко.       — Почему?       — Потеряла веру. После смерти родителей. Жениха. Всех, кого любила. Думала, если Бог есть, почему он допускает такое? Не нашла ответа.       — Понимаю. Война убивает не только людей. Она убивает веру, — пауза, — Но куда ходили? В какую церковь?       «Да твою ж. В легенде есть церковь? Помню что-то про Сен-Дени... или Сен-Жермен? Какая разница, все церкви в одиннадцатом округе похожи».       — Сен-Дени. На улице Попенкур.       — Сен-Дени, — Ланда кивнул, — Красивая церковь. Я видел её. Проезжал мимо. Проверил? Или просто болтает? Не знала. Не могла знать. Каждый день минное поле. Каждый разговор — шаг по тонкому льду. Одно неверное слово, и провалишься. И Марго чувствовала, как силы тают. Как нервы сдают. Как маска начинает трескаться. В пятницу Ланда сделал предложение, которое застало врасплох.       — Мадемуазель Новак, у меня есть свободный вечер в субботу. И я подумал, почему бы нам не провести его вместе? Не в театре. Не в ресторане. Просто... вдвоём. У меня в номере. Я приготовлю ужин. Мы поговорим. Выпьем вина. Послушаем музыку. Что скажете? Марго слушала и понимала. Это экзамен. Финальный. Он зовёт её в свой номер. Где они будут одни. Где никто не помешает. Где он сможет говорить, спрашивать, проверять часами, без свидетелей. Или. Или он действительно хочет близости. Физической. Думает, что если переспит с ней, она откроется, станет доверять, расслабится окончательно. Оба варианта были плохими. Отказать — показать страх. Подозрение в чём-то нехорошем.       — Почему отказываете, мадемуазель? Боитесь остаться со мной наедине? Прячете что-то? Согласиться — войти в логово хищника. Добровольно. Марго улыбнулась:       — Боюсь, это неприлично, господин штандартенфюрер. Незамужняя женщина в номере мужчины. Люди будут говорить.       — Пусть говорят. Нам-то какое дело?       — Мне есть дело. Я не хочу испортить репутацию. Ланда рассмеялся:       — Репутацию? В оккупированном Париже? Где половина женщин спит с немецкими офицерами за еду и безопасность? Мадемуазель, вы удивительно старомодны.       — Может быть. Но я такая, какая есть. Он посмотрел на неё долго. Потом кивнул:       — Хорошо. Уважаю ваши принципы. Тогда компромисс. Ужин в ресторане. Но после прогулка. Вдоль Сены. Просто поговорить. Наедине. Без посторонних. Согласны? Меньшее из зол.       — Согласна. Суббота наступила слишком быстро. Марго провела весь день в состоянии тихой паники. Собиралась, передумывала, снова собиралась. Что надеть? То же синее платье? Слишком скучно. Но другого приличного нет. Причесалась. Подкрасила губы. Посмотрела в зеркало. Бледная. Измождённая. Страшная. Попыталась улыбнуться. Получилось напряжённо.       «Ты справишься, — сказала себе, — Ещё один вечер. Ещё одна игра. Потом подумаешь, что делать дальше. Уходить или остаться. Но сегодня просто выживи». Ланда приехал ровно в семь. В штатской одежде. Тёмный костюм, белая рубашка, галстук. Без свастик, без погон. Просто элегантный мужчина средних лет. Повёз её в ресторан на правом берегу. Дорогой, с белыми скатертями и хрустальными бокалами, где ужинали только высокопоставленные офицеры и их дамы. Заказал устриц, рыбу, белое вино. Разговаривал легко — о музыке, о литературе, о Париже до войны, каким он был, каким станет после.       — Война закончится скоро, — сказал он, отпивая вино, — Может, год. Может, два. Но закончится. И тогда Париж снова расцветёт. Станет таким, каким был. Городом света. Городом любви, — он посмотрел на неё, — Вы останетесь здесь? Или уедете?       — Куда мне уезжать? Это мой дом.       — Дом. Да. Но иногда дом становится тюрьмой. Местом, откуда хочется бежать, — пауза, — Вам не хочется бежать, мадемуазель Новак?       «Каждый день, — думала Марго, — Каждую секунду. Бежать отсюда. От тебя. От этой жизни. От этой лжи, которая съедает меня изнутри. Но я не могу. Потому что если побегу, ты узнаешь правду. И найдёшь меня. И убьёшь». Вслух сказала:       — Нет. Мне нравится Париж. Несмотря ни на что.       — Рад слышать. После ужина они пошли гулять. Вдоль Сены, как обещал. Ночь была тёплой, безлунной. Вода плескалась у берега. Вдалеке горели огни города. Ланда шёл рядом, руки в карманах, голова слегка наклонена.       — Знаете, что я думаю иногда? — спросил он тихо.       — Что?       — Что война — это шанс. Для некоторых людей. Шанс стать кем-то другим. Кем-то лучшим. Или худшим. Сбросить старую кожу. Надеть новую. Переродиться, — он остановился, повернулся к ней, — Вы переродились, мадемуазель Новак? Вопрос прозвучал странно. Интимно почти.       — Не понимаю, о чём вы.       — О том, что люди не всегда те, за кого себя выдают. Иногда под маской скрывается другое лицо. Под именем другое имя. Под жизнью другая жизнь, — он шагнул ближе. Очень близко, — Кто вы на самом деле, мадемуазель Новак? Сердце бешено колотилось. Дыхание перехватило. Он знает. Боже, он знает. Сейчас скажет. Сейчас арестует. Всё. Конец. Но Марго не отступила. Посмотрела ему в глаза прямо, без страха:       — Я Марго Новак. Дочь портного. Секретарша. Женщина, которая пытается выжить в оккупированном городе. Ничего больше. Ланда смотрел на неё. Долго. Молча. Потом улыбнулся:       — Конечно. Вы правы. Простите. Я слишком много думаю. Профессиональная деформация, — он взял её руку, поднёс к губам, поцеловал, — Спасибо за прекрасный вечер. Давно не проводил время так хорошо.       — Спасибо вам. Он отвёз её домой. У подъезда попрощался:       — До понедельника, мадемуазель Новак.       — До понедельника, господин штандартенфюрер. Машина уехала. Марго поднялась к себе. Заперлась. Рухнула на кровать. Тряслась. Всем телом. Не могла остановиться. Он знает. Почти знает. Ещё чуть-чуть, и он будет уверен. И тогда он ударит. Вопрос только — когда? В ту ночь Марго достала все письма, которые писала родителям. Двадцать три штуки. Перечитала. Одно за другим. История её жизни здесь, в Париже. История лжи, страха, одиночества. Взяла последний чистый лист. Написала:       «Дорогие мама и папа. Это последнее письмо. Наверное. Я чувствую, конец близко. Он идёт ко мне. Медленно. Неотвратимо. Как идёт зима, как идёт смерть. Я не боюсь. Больше не боюсь. Устала бояться. Если меня поймают, я не выдам никого. Обещаю. Использую капсулу. Быстро. Чтобы не было боли. Прошу только одного: не вините себя. Вы ни в чём не виноваты. Я выбрала этот путь сама. И я не жалею. Целую. Прощайте. Ваша Катя». Спрятала письмо к остальным. Легла на кровать. Закрыла глаза. Спала без снов.