Глава IX. Яма

      Понедельник начался с вызова к Кляйну, одного из тех вызовов, которые не предвещают ничего хорошего, потому что когда гауптштурмфюрер велит секретарше зайти к нему в кабинет первым делом с утра, ещё до того, как она успела разобрать корреспонденцию и приступить к работе, это обычно означает либо выговор, либо что-то ещё хуже, и Марго, поднимаясь по лестнице к кабинету Кляйна и слыша, как каблуки её изношенных туфель гулко отдаются в тишине утреннего коридора, думала о том, что, возможно, сейчас её уволят, и это было бы даже к лучшему, потому что хуже, чем последние две недели под постоянным прессингом Краузе, уже быть не могло, или могло, но тогда увольнение было бы милосердием по сравнению с тем, что ждало впереди. Она постучала в дверь кабинета, три коротких стука, как положено по этикету, и услышала раздражённое «войдите» Кляйна, прозвучавшее так, словно её визит был досадной помехой в его и без того загруженном дне, хотя именно он вызвал её сюда, именно он велел Мюллеру передать, чтобы мадемуазель Новак зашла к гауптштурмфюреру немедленно, как только придёт на работу. Марго вошла, закрыла за собой дверь и встала перед столом Кляйна в той позе, которую выработала за два года работы здесь. Спина прямая, руки сложены перед собой, взгляд опущен в пол, выражение лица нейтральное, готовое принять любой приказ, любой выговор, любое обвинение без возражений, потому что возражать начальнику-немцу было не просто бесполезно, а ещё и опасно, особенно для француженки, которая и так находилась под подозрением просто в силу своей национальности. Кляйн сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным папками и документами, и смотрел на неё с тем выражением недовольства на красном лице, которое было его обычным состоянием. Он вечно был чем-то недоволен, вечно раздражён, вечно готов сорваться на подчинённых по любому поводу, и Марго давно научилась не принимать это на свой счёт, просто переживать его вспышки как неизбежное природное явление вроде грозы или ливня.       — Садитесь, мадемуазель Новак, — сказал Кляйн, кивая на стул перед столом, и Марго села, держа спину прямо и не прислоняясь к спинке стула, потому что расслабляться было рано, разговор только начинался, и по тону Кляйна она уже понимала, что разговор будет не из приятных. Кляйн откинулся на спинку своего кожаного кресла, которое скрипнуло под его весом, и некоторое время молчал, изучая её с тем выражением, с каким изучают что-то неприятное, что необходимо обсудить, но очень не хочется, и Марго ждала, не поднимая глаз, считая про себя секунды и гадая, сколько продлится эта пауза, призванная, очевидно, заставить её нервничать ещё больше.       — Мадемуазель Новак, — начал наконец Кляйн, и голос его был тяжёлым, недовольным, — Я хочу поговорить с вами о... неприятном инциденте, который произошёл в пятницу вечером, когда я, придя в офис за забытыми документами, застал вас и оберштурмфюрера Краузе в... скажем так, весьма двусмысленной ситуации. Марго почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел, потому что она знала, что сейчас последует, знала, к чему клонит Кляйн, и понимала, что защищаться бесполезно, что всё уже решено, что он вызвал её не для того, чтобы выслушать её версию событий, а для того, чтобы озвучить своё решение и предупредить о последствиях, если она посмеет не подчиниться.       — Понимаете, мадемуазель, — продолжал Кляйн, барабаня пальцами по столешнице в том нервном ритме, который выдавал его раздражение, несмотря на попытки сохранять официальный тон, — Оберштурмфюрер Краузе — это очень важный офицер, присланный к нам из Берлина специально для помощи в сложной операции по подавлению террористической активности, человек с безупречной репутацией, награждённый Железным крестом за храбрость на восточном фронте, уважаемый коллега, мнение которого имеет вес не только здесь, в Париже, но и в высших эшелонах власти в самом Берлине. Он замолчал, ожидая какой-то реакции, но Марго продолжала молчать, не поднимая глаз, потому что знала, любое слово сейчас будет использовано против неё, любая попытка защититься будет истолкована как дерзость или, ещё хуже, как признание вины.       — И вот, — Кляйн наклонился вперёд, и кресло снова скрипнуло, — Я захожу в пятницу вечером, в половине восьмого, забрать важные документы, которые забыл днём, и что я вижу? Вас, мадемуазель Новак, с совершенно растрёпанными волосами, с красным лицом, с задранной юбкой, с расстёгнутыми пуговицами на блузке, и оберштурмфюрера Краузе рядом с вами, в явно... как бы это деликатно выразиться... в явно интимной близости, и вы оба выглядите так, словно я помешал чему-то, что не должно происходить в офисе административного здания Третьего Рейха в рабочее время. Марго сжала руки на коленях так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже, и это физическое ощущение боли помогало сохранять контроль над собой, не позволять эмоциям вырваться наружу, не закричать Кляйну в лицо то, что она на самом деле думала о его «важном офицере» и о том, что произошло в архиве.       — Я не знаю, что именно там происходило, — Кляйн откинулся обратно на спинку кресла, — И, честно говоря, не хочу знать подробностей. Но я знаю одно: в этом офисе должна быть дисциплина, порядок, профессионализм, а не... романы между офицерами и секретаршами, не двусмысленные ситуации, не то, что может испортить репутацию нашего административного аппарата в глазах вышестоящего руководства.       —Господин гауптштурмфюрер, — начала Марго, и голос её прозвучал тише, чем она намеревалась, дрожа от сдерживаемых эмоций, — Это был не роман, это было...       — Довольно! — Кляйн стукнул ладонью по столу, и звук этот разнёсся по кабинету, заставив Марго вздрогнуть и замолчать на полуслове, — Я не хочу слышать ваши оправдания! Не хочу слышать, как вы пытаетесь очернить репутацию уважаемого офицера, обвиняя его в том, в чём, я уверен, виноваты сами! Оберштурмфюрер Краузе объяснил мне всё, что произошло, объяснил подробно и убедительно, и его версия событий представляется мне гораздо более правдоподобной, чем всё то, что вы могли бы сейчас рассказать! Марго смотрела на него, не веря ушам, не понимая, как можно быть настолько слепым, настолько предвзятым, настолько готовым поверить коллеге-мужчине-немцу против подчинённой-женщины-француженки, что даже очевидные признаки насилия — растрёпанные волосы, задранная юбка, расстёгнутые пуговицы — интерпретируются как доказательство её вины, её провокации, её распутства.       — Господин гауптштурмфюрер, — попыталась она ещё раз, отчаянно цепляясь за последнюю надежду, что он выслушает, поймёт, увидит правду, — Я не флиртовала с оберштурмфюрером Краузе, не провоцировала его ни словом, ни жестом, ни взглядом, это он приставал ко мне с первого дня своего появления здесь, это он делал непристойные намёки, прикасался без разрешения, а в тот вечер в архиве он схватил меня, прижал к стеллажу, и если бы не мадемуазель Сюзетта, которая постучала в дверь в самый последний момент, он бы...       — ДОВОЛЬНО! — Кляйн вскочил из-за стола, и лицо его стало ещё краснее, налилось кровью от гнева, от возмущения, от того, что какая-то секретарша осмеливается противоречить ему, осмеливается настаивать на своей версии событий, осмеливается обвинять почтенного офицера СС в таких вещах, — Я не позволю вам клеветать на оберштурмфюрера! Не позволю какой-то... какой-то французской девчонке порочить репутацию человека, который заслужил уважение своей службой, своей храбростью, своей преданностью Рейху! Вы флиртовали с ним! Вы провоцировали его своими взглядами, своими улыбками, своей манерой одеваться, носить эти облегающие платья, эти высокие каблуки, эту помаду на губах! Вы вели себя как... как... Он не договорил, но Марго и так поняла, какое слово крутилось у него на языке, какое обвинение он готов был выдвинуть, и это слово было настолько оскорбительным, настолько несправедливым, что у неё перехватило дыхание, и она почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но заставила себя не плакать, не показывать слабости, не давать Кляйну этого удовольствия.       — Господин гауптштурмфюрер, — произнесла она, голос её дрожал, несмотря на все усилия говорить ровно, — Я не провоцировала никого, я просто работаю, делаю свою работу, ношу то же, что носила всегда, веду себя так же, как вела себя два года, что я работаю здесь, и если оберштурмфюрер Краузе решил, что...       — Оберштурмфюрер Краузе порядочный человек! — перебил Кляйн, и голос его звучал так категорично, так окончательно, что Марго поняла, спорить дальше бесполезно, он не слушает, не хочет слушать, уже принял решение и теперь просто озвучивает его, прикрываясь разговором, — И я не позволю вам или кому-либо ещё в этом офисе ставить под сомнение его честь! Понятно? Молчание повисло в кабинете, тяжёлое, давящее, наполненное невысказанными обвинениями и подавленным гневом с обеих сторон. Марго сидела, глядя в пол, сжимая руки на коленях и чувствуя, как внутри всё кипит от ярости, от бессилия, от понимания, что правды здесь не добиться, что защиты ждать неоткуда, что Кляйн на стороне Краузе просто потому, что Краузе — свой, немец, офицер, мужчина, а она — чужая, француженка, секретарша, женщина, чьё слово ничего не стоит против слова уважаемого оберштурмфюрера.       — Вот что вы сделаете, мадемуазель Новак, — произнёс Кляйн, возвращаясь за стол и садясь с видом человека, который произнёс окончательный вердикт и теперь просто объясняет условия его исполнения, — Вы будете вести себя прилично, профессионально, без каких-либо провокаций, без флирта, без двусмысленных ситуаций, которые могут быть неправильно истолкованы. Если оберштурмфюрер Краузе обращается к вам по рабочим вопросам — отвечаете вежливо, но сдержанно, помогаете с документами, если он просит, но без каких-либо личных разговоров, без кокетства, без того поведения, которое может быть воспринято как... как заинтересованность в чём-то большем, чем профессиональные отношения. Ясно?       — Ясно, господин гауптштурмфюрер, — ответила Марго механически, голос её звучал пусто, безжизненно.       — И ещё одно, — добавил Кляйн, доставая из ящика стола какой-то документ и делая вид, что просматривает его, хотя Марго видела, что он не читает, а просто держит бумагу для вида, чтобы не смотреть ей в глаза во время произнесения следующих слов, — Если я услышу хоть одну жалобу от оберштурмфюрера Краузе на ваше поведение, хоть одну, мадемуазель Новак, вы будете уволены. Немедленно. Без рекомендаций. Без выходного пособия. Без права обжалования. Просто выброшены на улицу, и можете искать себе другую работу, если найдёте кого-то, кто захочет нанять секретаршу с такой... репутацией. Понятно?       — Понятно, господин гауптштурмфюрер.       — Тогда идите, — Кляйн махнул рукой в сторону двери, уже теряя интерес к разговору, переключаясь мысленно на другие дела, более важные, чем проблемы какой-то секретарши, которая, по его мнению, сама виновата во всём, что с ней произошло, — Работайте. И постарайтесь быть... любезнее с оберштурмфюрером Краузе. Он важный человек. Полезный для нашей работы. Не стоит его раздражать своим... холодным отношением. Марго встала, ноги её были ватными, едва держали, но она заставила себя идти ровно, не шататься, дойти до двери, открыть её, выйти в коридор, и только там, когда дверь закрылась за её спиной, она прислонилась к стене и закрыла глаза, пытаясь отдышаться, успокоить сердцебиение, взять себя в руки, прежде чем возвращаться в офис, где все увидят её лицо и поймут, что разговор с Кляйном был тяжёлым.       «Он на стороне Краузе, — думала она, медленно спускаясь по лестнице и держась за перила, потому что ноги всё ещё плохо слушались, — Кляйн защищает его. Верит ему, а не мне. Обвиняет меня в провокации. Грозит увольнением, если я пожалуюсь ещё раз. Защиты нет. Совсем нет. Я одна против Краузе. И Кляйн дал ему карт-бланш делать со мной что угодно, потому что теперь любая моя жалоба будет воспринята как доказательство моей же вины, моей неспособности вести себя профессионально, моей склонности к провокациям». Она вернулась к своему столу, села, вставила бумагу в машинку. Руки дрожали так сильно, что первые несколько строк вышли кривыми, полными ошибок, которые пришлось исправлять, и Марго видела, как Сюзетта бросает на неё обеспокоенные взгляды, явно желая спросить, что случилось, почему она такая бледная, почему руки трясутся, но не решаясь подойти, потому что выражение лица Марго не располагало к разговорам. Вечером того же дня Марго встретилась с Мишелем в их обычном месте. Парк Монсо, скамейка у пруда, где они сидели, делая вид, что не знают друг друга, она с книгой, он с газетой, два случайных парижанина, которые просто отдыхают после рабочего дня в одном из немногих мест в городе, где ещё можно почувствовать что-то похожее на мир и спокойствие, несмотря на оккупацию, несмотря на патрули, несмотря на свастики на зданиях.       — Проблемы? — спросил Мишель тихо, не поднимая глаз от газеты, и голос его прозвучал обеспокоенно, потому что встречи обычно назначались заранее, по расписанию, раз в две недели, а сегодняшняя встреча была экстренной, вызванной запиской, которую Марго передала через букиниста на набережной, и экстренные встречи обычно означали либо срочное задание, либо серьёзную опасность.       — Да, — ответила Марго, листая страницы книги и делая вид, что читает, хотя буквы расплывались перед глазами, и она не могла сосредоточиться на тексте, весь её мозг был занят воспоминаниями об утреннем разговоре с Кляйном, — Большие проблемы. Краузе. Он пристаёт. Постоянно. Становится всё наглее. А Кляйн на его стороне. Обвинил меня в провокации. Пригрозил увольнением, если буду жаловаться. Защиты нет. Мишель помолчал, перевернул страницу газеты, Марго видела, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть, хотя лицо оставалось спокойным, безразличным, лицом человека, который просто читает новости и не обращает внимания на сидящую рядом женщину.       — Терпи, — сказал он наконец, в его голосе не было сочувствия, только холодная практичность агента, который оценивает ситуацию с точки зрения пользы для дела, а не эмоционального комфорта коллеги, — Ланда скоро вернётся. Ещё неделя максимум. Когда вернётся, Краузе станет осторожнее. Пока держись. Не давай повода для увольнения. Нужна на месте.       — Я пытаюсь, — Марго сглотнула комок в горле, который мешал говорить ровно, — Но не знаю, сколько ещё выдержу. Он... он говорит, что скоро возьмёт то, что хочет. Угрожает. Шантажирует. Говорит, что если не соглашусь, пойдёт к Ланде с подозрениями, что я шпионка. Это была ложь. Краузе действительно шантажировал, но не этим, не угрозой пойти к Ланде, это Марго придумала сейчас, чтобы объяснить Мишелю, почему она на грани, почему не может просто отказать Краузе и игнорировать его домогательства, но Мишель поверил, потому что это звучало логично, вписывалось в картину поведения параноидального офицера СС, который видит шпионов везде.       — Блять, — выругался Мишель тихо, почти неслышно, и это ругательство, такое нехарактерное для обычно сдержанного Мишеля, показало Марго, насколько серьёзной он считает ситуацию, — Это плохо. Очень плохо. Если он действительно пойдёт к Ланде с такими подозрениями, твоя легенда не выдержит проверки под микроскопом. Ланда найдёт дыры. Обязательно найдёт. Он слишком хорош в своём деле.       — Я знаю. Они помолчали, и тишина эта была тяжёлой, наполненной невысказанными страхами и осознанием того, что ситуация выходит из-под контроля, что нужно что-то делать, но непонятно что, потому что все варианты плохие. И соглашаться на требования Краузе плохо, и отказывать плохо, и бежать плохо, и оставаться плохо.       — У Центра есть задание, — сказал наконец Мишель, меняя тему разговора, но Марго услышала в его голосе колебание, которого раньше не было, словно он сам не был уверен, стоит ли давать ей новое задание в такой ситуации, — Срочное. Важное. В кабинете Краузе есть документы, которые нам нужны. Марго повернула страницу книги, делая вид, что углубилась в чтение, хотя на самом деле каждая клеточка её тела напряглась в ожидании того, что скажет Мишель дальше, и она уже знала, уже догадывалась, что задание будет опасным, возможно, смертельно опасным, потому что проникнуть в кабинет Краузе, того самого Краузе, который охотится на неё, который ждёт любой ошибки, любого повода, чтобы наконец получить то, чего хочет, было равносильно самоубийству.       — Списки французских коллаборационистов, — продолжил Мишель, и голос его был тихим, но чётким, произносящим каждое слово так, чтобы она запомнила всё с первого раза, потому что повторять он не будет, слишком опасно говорить об этом дважды в общественном месте, — Полные списки всех, кто сотрудничает с гестапо, передаёт информацию о сопротивлении, помогает находить подпольщиков. Имена. Адреса. Фотографии. Всё в одной папке, в его сейфе. Нам нужны эти списки. Срочно. Если получим их, сможем предупредить десятки людей, спасти жизни, вычислить предателей в наших рядах.       — Сейф в его кабинете, — повторила Марго, без эмоций, потому что эмоции сейчас были лишними, нужно было думать логически, оценивать риски, понимать, возможно ли выполнить это задание или нет, — Как я туда попаду? Он там постоянно. А когда уходит, запирает дверь на ключ.       — У нас есть дубликат, — Мишель перевернул ещё одну страницу газеты, и со стороны это выглядело так, словно он просто читает статью, не обращая внимания ни на что вокруг, — Один из уборщиков наш человек. Старый Пьер, помнишь его? Седой, хромает на левую ногу. Он сделал слепок ключа несколько недель назад, когда Краузе забыл запереть дверь и оставил ключ в замке. У нас есть дубликат. Пьер откроет тебе дверь вечером, когда все разойдутся. Ты зайдёшь, откроешь сейф, сфотографируешь документы, уйдёшь. Быстро. Тихо. Профессионально.       — А код от сейфа?       — Знаем. Пьер подсмотрел, когда убирался в кабинете, а Краузе открывал сейф, думая, что один. Код простой, Краузе не особо изобретателен: 17-38-05. Запомни. Повторять не буду. Марго повторила про себя: семнадцать-тридцать восемь-ноль пять, запомнила, связала с какими-то образами, чтобы не забыть — семнадцать, это год революции, тридцать восемь, это год смерти отца по легенде, ноль пять, это май, месяц её настоящего дня рождения.       — Когда? — спросила она.       — Во вторник. Послезавтра. Краузе по вторникам уходит рано. В семь. Едет на встречу с каким-то своим информатором в другой части города. Возвращается только поздно вечером, к десяти. У тебя будет время. Останешься в офисе, скажешь, что доделываешь срочный отчёт. Когда все уйдут, Пьер откроет тебе дверь. Заходишь, фотографируешь, уходишь. Полчаса максимум. Этого достаточно.       — А если Краузе вернётся раньше?       — Не вернётся. У него встреча на другом конце города. Даже если что-то пойдёт не так и встреча отменится, он не успеет доехать обратно раньше девяти. К девяти ты уже давно закончишь и уйдёшь. Логика была убедительной, план казался продуманным, но Марго чувствовала, что что-то не так, что это слишком рискованно, слишком опасно, особенно учитывая, что Краузе и так подозревает её, и так наблюдает за ней, выискивая любую слабость, любую возможность придраться.       — Я не знаю, — призналась она с сомнением в голосе, которое раньше она никогда не позволяла себе показывать Мишелю, потому что агенты не должны сомневаться, агенты должны выполнять приказы, но сейчас она была слишком измотана, слишком напугана, чтобы притворяться уверенной, — Это очень опасно. Если что-то пойдёт не так, если он заметит, что кто-то был в его кабинете...       — Не заметит, если будешь осторожна, — возразил Мишель всё с той же холодной уверенностью, с которой он давал все задания, уверенностью человека, который составляет планы, но не рискует собственной жизнью при их выполнении, — Главное не оставлять следов. Всё должно выглядеть так, словно никого не было. Документы положить обратно в том же порядке. Сейф закрыть. Дверь запереть. Никаких следов. Краузе параноик, это да, но если всё будет на своих местах, он не поймёт, что кто-то был.       — Хорошо, — Марго закрыла книгу, решив, что сомнения — это роскошь, которую она не может себе позволить, что задание есть задание, и оно должно быть выполнено, несмотря на страх, несмотря на риск, потому что если она начнёт отказываться от опасных заданий, то какой от неё толк как от агента? — Я сделаю. Во вторник вечером. Буду осторожна.       — Хорошо. Жду результатов в среду. Обычное место, обычное время. Передашь плёнку. Я отправлю в Центр. Мишель встал, сложил газету, положил её на скамейку, как будто забыл, и пошёл прочь, не оглядываясь, и Марго осталась сидеть ещё несколько минут, глядя на пруд, на уток, плавающих в мутной воде, на детей, играющих у фонтана под присмотром матерей, и думала о том, что скоро она войдёт в кабинет своего мучителя, откроет его сейф, украдёт его секреты, и если он узнает, если хоть что-то пойдёт не так, то это будет конец, быстрый или медленный, но конец в любом случае. Вторник наступил слишком быстро. Марго казалось, что между разговором с Мишелем и этим днём прошло не двенадцать часов, а какие-то минуты, время сжалось, ускорилось, и вот уже утро вторника, и она сидит за своим столом, печатает отчёт, который на самом деле не нужен, который она придумала как предлог для того, чтобы остаться в офисе допоздна, и каждая минута приближает её к моменту, когда все уйдут, офис опустеет, и старый Пьер откроет ей дверь в кабинет Краузе. Она работала автоматически, пальцы летали по клавишам, выстукивая бессмысленные фразы, которые складывались в бессмысленный отчёт о бессмысленной работе, и всё её внимание было сосредоточено на том, чтобы выглядеть нормально, не привлекать внимания, не показывать нервозности, которая кипела внутри, грозя вырваться наружу в виде дрожащих рук или сбивающегося дыхания. Краузе появился в офисе около полудня, прошёл мимо её стола, остановился, наклонился, и Марго почувствовала знакомый запах его одеколона, резкого и сладковатого, от которого её мутило:       — Мадемуазель Новак, — прошептал он так, чтобы слышала только она, — Как ваши дела? Как прекрасно вас видеть. Вы сегодня особенно... аппетитны. Марго не подняла глаз от машинки, продолжая печатать, и голос её прозвучал ровно, без эмоций:       — Добрый день, господин оберштурмфюрер.       — Вы так холодны со мной. Почему? — Краузе выпрямился, и в голосе его прозвучала угроза, плохо скрытая за вежливыми словами, — Я ведь не кусаюсь. Обычно. Он ушёл в свой кабинет, закрыл дверь, и Марго выдохнула воздух, который задержала в лёгких, пока он стоял рядом, и руки задрожали так сильно, что пришлось остановиться, положить их на колени, сжать пальцы, чтобы успокоить дрожь. День тянулся мучительно медленно, и каждая минута казалась часом, но наконец стрелки часов на стене доползли до шести вечера, и сотрудники начали собираться, готовясь к уходу. Марго видела, как Краузе вышел из своего кабинета ровно в семь, как и предсказывал Мишель, надел фуражку, застегнул китель и пошёл к выходу, бросив на неё последний взгляд. Долгий, тяжёлый, обещающий, что скоро, очень скоро он получит то, чего ждёт. Сюзетта подошла к Марго, собирая свои вещи:       — Ты идёшь? Или опять задержишься?       — Задержусь, — ответила Марго, указывая на стопку бумаг на столе, — Нужно доделать отчёт. Кляйн к завтрашнему утру требует. Иди, не жди меня.       — Ладно. Только не засиживайся до полуночи. Нужно иногда и отдыхать, а то совсем измотаешься.       — Постараюсь. Сюзетта ушла, за ней Мари, потом остальные секретарши, потом младшие офицеры, и к половине восьмого офис опустел, наполнившись той особенной тишиной, которая бывает в больших зданиях, когда все ушли и остался только гул вентиляции да тиканье часов на стене. Марго сидела за столом, продолжая печатать для вида, хотя в офисе никого не осталось, кто мог бы видеть, что она делает, но привычка к осторожности была так сильна, что она не могла заставить себя расслабиться даже сейчас, когда вокруг ни души. В восемь ровно в коридоре послышались шаги, тихие, осторожные, шаркающие шаги старого человека, который идёт медленно, беря каждый шаг с усилием, и появился Пьер, старый уборщик с седыми всклокоченными волосами и лицом, изборождённым морщинами, как карта дорог, показывающая все пути, которые он прошёл за свои семьдесят с лишним лет. Он кивнул Марго. Коротко, без слов, потому что слова были лишними, они оба знали, зачем он здесь, и пошёл к двери кабинета Краузе, достал из кармана связку ключей, нашёл нужный, открыл дверь тихо, почти беззвучно, оглянулся на Марго и снова кивнул: мол, заходи, быстрее. Марго встала, взяла сумочку, в которой лежал Minox, и пошла к открытой двери, каждый шаг давался с усилием, как будто ноги наливались свинцом, как будто тело сопротивлялось, понимая, что она идёт в опасность, в ловушку, в место, откуда может не быть выхода. Она переступила порог кабинета Краузе, и старый Пьер тихо закрыл дверь за её спиной, оставив приоткрытой на щёлку, чтобы можно было выйти, не возясь с замком изнутри, и Марго осталась одна в кабинете своего врага, окружённая его вещами, его запахом. Тем самым резким одеколоном, который пропитал всё здесь, стены, мебель, воздух. Кабинет был маленьким, тесным. Письменный стол, заваленный бумагами, два стула для посетителей, шкаф с документами, сейф в углу, серый металлический сейф с кодовым замком, и на стенах карты Парижа, фотографии немецких военных парадов, портрет фюрера, смотрящего с холста безумными глазами на всех, кто входил в этот кабинет. Марго подошла к сейфу, присела на корточки, набрала код, который запомнила: 17-38-05, и сейф щёлкнул, открываясь, и внутри, как и обещал Мишель, лежали папки. Много папок, аккуратно разложенных по полкам. Марго быстро просмотрела надписи на корешках, ища нужную, и нашла — «Коллаборационисты. Списки. Строго секретно». Она достала папку, открыла, внутри были страницы, исписанные мелким почерком, колонки имён, адресов, кратких характеристик — «Поль Пети, 47 лет, бывший полицейский, предоставляет информацию о деятельности коммунистов в 11-м округе», «Мари Лефевр, 32 года, официантка в кафе на бульваре Сен-Жермен, сообщает о разговорах посетителей, подозрительных на причастность к сопротивлению» — и так далее, страница за страницей, десятки имён, десятки предателей, которые продавали своих соотечественников немцам за деньги, за привилегии, за возможность выжить в этой войне. Марго достала Minox, начала фотографировать, быстро, методично, переворачивая страницы, нажимая на спуск затвора, слушая тихие щелчки камеры, которые казались ей оглушительными в тишине пустого здания, хотя объективно они были едва слышны. Страница за страницей. Двадцать кадров. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Почти закончила, осталось всего несколько страниц. И тут она услышала звук. За дверью. В коридоре. Шаги. Тяжёлые. Уверенные. Мужские шаги, которые приближались к кабинету. Сердце остановилось. Дыхание перехватило.       «Нет. Только не сейчас. Краузе должен быть на встрече. До десяти вечера. Что он делает здесь? Почему вернулся?» Марго быстро сфотографировала последние три страницы, сунула папку обратно в сейф, закрыла дверцу, повернула ручку, проверяя, что сейф заперт, встала, сунула Minox в сумочку. На столе стояла статуэтка, бронзовый орёл. Марго задела её локтём, когда вставала. Та качнулась, сдвинулась на пару сантиметров. Некогда было поправить. Марго выскочила из кабинета. Уборщика уже не было, смылся, услышав шаги. Она бросилась к своему столу. Села. Схватила бумагу. Вставила в машинку. Начала печатать. Пальцы летали по клавишам, выстукивая что попало, лишь бы выглядело, будто работает. Шаги остановились. У кабинета Краузе. Голос. Удивлённый:       — Мадемуазель Новак? Вы ещё здесь? Краузе. Вернулся. Марго подняла глаза. Улыбнулась, старалась выглядеть спокойной:       — Да, господин оберштурмфюрер. Доделываю отчёт. Краузе смотрел на неё долго, очень долго, изучающе. Потом пожал плечами:              — Трудолюбивая. Похвально. Открыл дверь своего кабинета. Вошёл. Марго продолжала печатать, горло сжалось от страха, дыхание перехватило. Тишина. Потом звуки. Краузе ходил по кабинету. Что-то искал. Открывал ящики. Потом тишина. Долгая. Потом шаги. К двери. Краузе вышел. Медленно. Смотрел на Марго. Лицо непроницаемое. Но глаза... в глазах читалось подозрение. — Мадемуазель Новак, — произнёс он медленно, голос его был тихим, опасно тихим, — Вы случайно не заходили в мой кабинет? Сердце ухнуло. Но лицо осталось спокойным: — Нет, господин оберштурмфюрер. Зачем мне туда заходить? — Не знаю. Просто спросил, — пауза, — Понимаете, у меня такое ощущение, что кто-то был. Что-то... не так. Трудно объяснить. Интуиция. Он подошёл ближе. Встал рядом с её столом. — Статуэтка на столе. Орёл. Он стоит не на своём месте. Чуть сдвинут. Буквально на пару сантиметров. Но я замечаю такие вещи. «Чёрт. Чёрт. Чёрт». — Может, уборщик передвинул? Когда вытирал пыль? — Может быть, — Краузе не отводил взгляда, — А может, кто-то другой. Марго открыла рот, чтобы ответить, придумать какое-то объяснение, любое объяснение, но мозг отказывался работать, не мог подобрать слова, и она просто сидела молча, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Вы уверены, что не заходили, мадемуазель Новак? — Уверена. Он смотрел. Изучал. Искал ложь в глазах. Марго смотрела в ответ. Не моргала. Не отводила взгляд. Наконец Краузе кивнул: — Ладно. Верю. Наверное, правда уборщик. Или я сам задел, когда уходил утром, — он выпрямился, — Заканчивайте работу, мадемуазель Новак. Поздно уже. Небезопасно женщине одной в пустом здании. Улыбка. Хищная. — Мало ли что может случиться. Он ушёл. Дверь хлопнула. Марго сидела неподвижно. Считала до ста. Медленно. Чтобы убедиться, что он точно ушёл. Потом встала, схватила сумочку и пошла прочь, каждый шаг давался с трудом, ноги были ватные, не держали, и она боялась упасть, но заставляла себя идти ровно, не оглядываться. И только когда вышла на улицу, в темноту парижской ночи, прохладный ветер ударил в лицо, и она позволила себе выдохнуть, и слёзы потекли по щекам, и она поняла, что дрожит всем телом, не может остановить дрожь, не может взять себя в руки.       «Он подозревает. Заметил статуэтку. Может, заметил ещё что-то. Он не дурак. Параноик, как сказал Мишель. Внимателен к деталям. Если он поймёт, что это была я... если догадается...» Страшно. На следующий день Краузе вёл себя... странно. Не пристал ни разу. Не подходил к столу Марго. Не бросал двусмысленных комментариев. Просто работал в своём кабинете. Выходил редко. Когда проходил мимо, то не смотрел на Марго. Вообще. Как будто её не существовало. Сюзетта заметила: — Странно. Краузе обычно так и вьётся вокруг тебя. А сегодня даже не взглянул. Что случилось? — Не знаю. Может, устал. Или дела важные. Но Марго знала. Чувствовала. Он подозревает. Наблюдает. Ждёт. Хочет понять, была ли это она. И это было страшнее, чем прямые домогательства. Потому что неизвестность выматывала сильнее, чем явная угроза. В обед пришла Мари, которая обычно молчала и держалась в стороне ото всех, но сегодня подошла к Марго, села рядом, и лицо её было серьёзным, озабоченным:       — Марго, я должна тебе кое-что рассказать. Не знаю, говорить или нет, но... думаю, ты должна знать.       — О чём? — Марго подняла голову, отрываясь от бумаг, которые пыталась читать последние полчаса, не понимая ни слова.       — О Краузе, — Мари понизила голос до шёпота, — Я вчера разговаривала с Жанеттой. Знаешь её? Секретарша из отдела связи. Она работала раньше в Лионе. В том же здании, где Краузе служил до перевода сюда. Сердце сжалось. Марго кивнула:       — Знаю Жанетту. И что она сказала?       — Она рассказала историю. Ужасную историю. Про девушку, которая работала там. Секретаршу. Молодую. Красивую. Краузе приставал к ней. Долго. Несколько месяцев. Она отказывала. Пыталась жаловаться начальству, но никто не слушал. А потом... потом её нашли в реке. Утонула. Официально — самоубийство. Депрессия, сказали. Но Жанетта знала эту девушку. Говорит, она не была в депрессии. Боялась воды. Никогда не подходила к реке. Что она там делала ночью, одна? Марго слушала, и кровь холодела в жилах, потому что эта история подтверждала то, что она и так подозревала, что Краузе не просто домогается, не просто пристаёт, а опасен, смертельно опасен, способен убить, если получит отказ.       — Жанетта думает, что он убил её?       — Не просто думает. Уверена. Говорит, все там были уверены. Но доказательств не было. Тело нашли через три дня. Вода смыла все следы. Расследование было формальным. Краузе на допрос даже не вызывали. Он же офицер. Герой. Награждённый. Кому придёт в голову подозревать его?       — И его просто перевели? Сюда? В Париж?       — Да. Быстро перевели. Через месяц после смерти девушки. Сначала в Берлин, а затем сюда. Жанетта говорит, начальство хотело замять скандал. Убрать Краузе подальше, чтобы в Лионе о нём забыли. И теперь он здесь. И снова... Мари не договорила, но Марго и так поняла, что она хотела сказать.       — Снова охотится, — закончила Марго тихо, — Снова ищет жертву. И на этот раз это я.       — Марго, — Мари положила руку на её руку, сжала, и в глазах её читалось искреннее беспокойство, — Будь осторожна. Очень осторожна. Этот человек опасен. Он убивал. И он убьёт снова, если посчитает нужным. Не давай ему повода. Не оставайся с ним наедине. Если что кричи. Зови на помощь. Что угодно, только не будь с ним один на один.       — Спасибо, — прошептала Марго, в голосе её прозвучала благодарность, смешанная с отчаянием, потому что совет был хорошим, но бесполезным, потому что вечером, в семь часов, ей придётся идти к нему в кабинет, один на один, и кричать будет некому, помощь не придёт, и она будет наедине с убийцей, который уже убивал и убьёт снова, если она не подчинится, — Спасибо, что рассказала. Я... я буду осторожна. Но обе они знали, что осторожность может не помочь, когда имеешь дело с таким человеком, как Краузе. Ближе к вечеру Марго сидела за столом, печатала, когда Краузе вышел из кабинета. Прошёл мимо её стола, остановился, наклонился, и Марго почувствовала знакомый запах его одеколона, резкого и сладковатого, от которого её мутило:       — Мне нужно поговорить с вами. Наедине. После работы. Сегодня. Сердце забилось быстрее:             — О чём?              — Узнаете. Приходите в мой кабинет в семь. Не опаздывайте.       — А если я не приду? Краузе холодно улыбнулся: — Приду я к вам. Домой. Знаю адрес. Лучше встретимся здесь. В офисе. Цивилизованно. Марго кивнула, не доверяя своему голосу. Краузе улыбнулся широко, торжествующе:       — Умница.       «Он знает. Точно знает. Вызывает на разговор. Будет допрашивать. Или... или что-то ещё. Хуже». Семь вечера наступило слишком быстро. Все разошлись. Здание опустело. Марго стояла перед дверью кабинета Краузе. Рука зависла над ручкой.       «Можно не заходить. Убежать. Прямо сейчас. Домой. Собрать вещи. Исчезнуть из Парижа». Но куда? И как? И что скажет Центр? Собрав всю волю в кулак, Марго тихо постучала и потянула за ручку двери, услышав короткое «войдите». Марго вошла в кабинет, закрыла за собой дверь, и первое, что она увидела, было то, что заставило её сердце на мгновение остановиться. Краузе сидел за своим столом, откинувшись на спинку кресла в позе человека, который держит все карты на руках и знает об этом, и перед ним, на столешнице, аккуратно выровненная по углам, лежала папка, та самая папка из сейфа, которую она фотографировала во вторник вечером.       — Садитесь, мадемуазель Новак, — произнёс Краузе, и голос его был спокойным, даже любезным, но эта спокойность была обманчивой. Марго села на стул перед его столом, положила руки на колени и сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели, потому что это было единственное, что она могла контролировать в этот момент. Свои руки, которые отчаянно хотели задрожать, выдать страх, панику, понимание того, что она попалась, что игра окончена, что сейчас последует признание или смерть, но она не позволит им дрожать, не покажет слабости, не даст ему этого удовольствия. Краузе откинулся на спинку кресла, которое скрипнуло под его весом, и смотрел на неё долго, очень долго, изучающе, с тем выражением лица, которое бывает у охотника, который поймал добычу и теперь решает, что с ней делать. Убить сразу или поиграть ещё немного, растянуть удовольствие от её страха, от её беспомощности. И молчание это длилось так долго, что Марго начала терять счёт секундам, начала чувствовать, как воздух в комнате становится плотнее, как стены кабинета словно сдвигаются ближе, сжимая пространство вокруг неё.       — Знаете, что интересно, мадемуазель Новак? — произнёс он наконец, голос был тихим, почти доверительным, как будто он собирался поделиться с ней какой-то занимательной историей, а не обвинить в шпионаже, — Во вторник вечером, когда я, как вы думали, должен был находиться на встрече с информатором на другом конце города и не вернуться раньше десяти, я вдруг понял, что забыл в офисе очень важные документы, без которых эта встреча была бы бессмысленной, и мне пришлось вернуться, раньше запланированного, намного раньше, и когда я вошёл в свой кабинет, я почувствовал... что-то не так, что-то изменилось, хотя на первый взгляд всё было на своих местах, всё выглядело нормально. Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе, и Марго чувствовала, как её сердце бьётся всё быстрее, как ладони становятся влажными от пота, но продолжала сидеть неподвижно, не моргая, не подавая виду, что понимает, к чему он клонит.       — Статуэтка на столе, бронзовый орёл, который стоит всегда в одном и том же месте, ровно в пятнадцати сантиметрах от края стола, я это знаю точно, потому что я человек привычки и всегда ставлю вещи на одни и те же места. Эта статуэтка была сдвинута, совсем чуть-чуть, может, на два сантиметра, не больше, обычный человек даже не заметил бы, но я заметил, потому что у меня, знаете ли, очень хорошая зрительная память, я запоминаю расположение предметов и немедленно замечаю, когда что-то изменилось, — продолжал Краузе, и пальцы его барабанили по столешнице в ритме, который должен был казаться небрежным, но на самом деле выдавал напряжение, контролируемую ярость, — Сначала я подумал. Ну что ж, может, уборщик задел, когда вытирал пыль, или я сам случайно толкнул, когда выходил утром, бывает, не всегда замечаешь такие мелочи в спешке, но потом я подумал. А что, если это не случайность? Что, если кто-то был здесь? И я решил проверить сейф. Он открыл папку, лежащую перед ним на столе, достал из неё один лист бумаги, положил перед Марго, и она увидела, что это список коллаборационистов, первая страница того самого списка, который она фотографировала, и на этом листе не было никаких пометок, никаких следов, ничего, что указывало бы на то, что кто-то его трогал, но Краузе смотрел на неё так, словно этот лист был неопровержимым доказательством её вины.       — Код был набран правильно, никаких следов взлома, никаких царапин на механизме, всё чисто, профессионально, — продолжал он, голос становился тише, но от этого не менее опасным, скорее наоборот, тишина эта была угрожающей, обещающей что-то страшное, — Ничего не украдено, все документы на месте, все папки лежат в сейфе, всё выглядит нормально, но вот что интересно. Порядок был нарушен, папки лежали не совсем так, как я их оставил, и я это заметил, потому что я педант, мадемуазель Новак, я помню точно, как что лежит, в каком порядке, под каким углом, и здесь, в этом сейфе, порядок был другой, кто-то открывал его, кто-то доставал папки, смотрел документы, а потом положил обратно, стараясь сделать всё как было, но недостаточно внимательно, недостаточно точно, потому что невозможно воспроизвести порядок идеально, если ты его не знаешь наизусть. Марго сидела не шевелясь, даже не дыша, казалось, потому что боялась, что любое движение, любой звук будут восприняты как признание вины, и она понимала, что Краузе ведёт её к чему-то, строит логическую цепочку, которая неизбежно закончится обвинением, и она не знала, как остановить это, как разорвать эту цепочку, как выкрутиться из ловушки, которая захлопывалась вокруг неё с каждым его словом.       — Сначала я подумал. Кто мог это сделать? — Краузе встал из-за стола медленно, неторопливо, — Уборщик? Вряд ли, откуда у старого Пьера код от моего сейфа, он же неграмотный старик, который еле-еле подметает полы и вытирает пыль, какой из него шпион? Другой офицер? Но зачем коллегам мои документы, у них своя работа, свои секреты, и если бы кому-то понадобились эти списки, они бы просто попросили, я бы не отказал, мы же все служим одному делу, одному Рейху, незачем красться по ночам и вскрывать сейфы. Он обошёл стол, приближаясь к ней, и каждый его шаг отдавался в тишине кабинета, и Марго заставляла себя не показывать страха, хотя каждый волосок кричал: беги, прячься, не давай ему приблизиться. Но бежать было некуда, прятаться негде, и она могла только сидеть и ждать, что будет дальше.       — И тут я вспомнил кое-что очень интересное, — Краузе остановился прямо перед ней, наклонился, положил руки на подлокотники кресла, в котором она сидела, заблокировав её, лишив возможности встать или отодвинуться, и лицо его было теперь в нескольких сантиметрах от её лица, так близко, что она видела каждую пору на его коже, каждую морщинку вокруг холодных голубых глаз, чувствовала запах его дыхания, тяжёлого, пахнущего табаком и чем-то кислым, — Вы, мадемуазель Новак, были в офисе тем вечером, во вторник, допоздна, все уже ушли, а вы остались, одна в пустом здании, и когда я вернулся и увидел свет в окнах. Я подумал: как странно, кто это работает в такое время? И потом увидел вас, сидящую за своим столом, печатающую что-то, и вы сказали, что доделываете срочный отчёт, который требует Кляйн к завтрашнему утру. Я тогда поверил, не придал значения, подумал: ну что ж, трудолюбивая секретарша, похвально. Но потом, когда обнаружил, что кто-то был в моём сейфе, я решил проверить, и знаете, что выяснилось? Он замолчал, ожидая ответа, но Марго молчала, не доверяя своему голосу, который, она знала, задрожит и выдаст страх, который кипел внутри, грозя захлестнуть разум, парализовать способность думать логически.       — Никакого срочного отчёта Кляйн вам не давал, — произнёс Краузе тихо, почти нежно, и в этой нежности было что-то жуткое, что-то хищное, — Я спросил у него на следующий день, мол, мадемуазель Новак так поздно засиделась, доделывала ваш отчёт, наверное, очень важный был, и Кляйн посмотрел на меня с недоумением и сказал. Какой отчёт? Я не давал ей никаких срочных заданий на вечер, она, должно быть, работала над чем-то своим. Так что скажите мне, мадемуазель Новак, — он наклонился ещё ближе, и Марго почувствовала, как его дыхание касается её щеки, горячее, влажное, отвратительное, — Что вы на самом деле делали в офисе тем вечером? Правду. Сейчас. Немедленно. Марго смотрела ему в глаза, холодные, голубые, безжалостные глаза хищника, который загнал жертву в угол и наслаждается этим моментом, и мозг её работал лихорадочно, перебирая варианты, ища объяснение, любое объяснение, которое звучало бы правдоподобно, но каждый вариант разбивался о логику Краузе, о факты, которые он выстраивал в неумолимую цепь доказательств.       — Я... я правда доделывала отчёт, — произнесла она, голос прозвучал тише, чем она хотела, но хотя бы не дрожал, хотя бы не выдавал полностью ту панику, которая кипела внутри, — Но не для Кляйна. Для себя. Личные записи. Своего рода дневник, где я фиксирую... рабочие моменты, чтобы не забыть важные детали.       — Дневник, — повторил Краузе, голосе прозвучала насмешка, едва скрываемое презрение к этому объяснению, которое он явно считал жалкой попыткой соврать, — Как интересно. Секретарша ведёт дневник о своей работе. И где же этот дневник сейчас, мадемуазель Новак? Покажете?       — Дома. Я храню его дома, в своей комнате.       — Как удобно. Значит, проверить ваши слова прямо сейчас невозможно, — Краузе выпрямился, но не отошёл, продолжая нависать над ней, блокируя своим телом любую возможность встать или отодвинуться, — Всё личное становится общим, когда речь идёт о безопасности Третьего Рейха, мадемуазель Новак, неужели вы этого не понимаете? Если у вас есть этот дневник, вы обязаны предоставить его для проверки, чтобы мы убедились, что в нём действительно только рабочие заметки, а не... что-то ещё, что-то, что могло бы заинтересовать наших врагов. Он снова обошёл кресло, встал за её спиной, и Марго чувствовала его присутствие там, за её спиной, чувствовала, как каждый мускул её тела напрягается в ожидании прикосновения, которое казалось неизбежным.       — Знаете, что я думаю на самом деле? — прошептал Краузе, наклоняясь так, что его губы почти касались её уха, и от этой близости Марго чуть не вздрогнула, еле сдержалась, заставила себя сидеть неподвижно, — Я думаю, что вы шпионка. Слово это повисло в воздухе кабинета. Марго почувствовала, как по спине пробежал холодный пот, как руки, сжатые на коленях, начали дрожать, несмотря на все усилия контролировать их. Она рассмеялась. Или попыталась рассмеяться, получилось натянуто, фальшиво, но всё-таки рассмеялась, потому что это был единственный способ показать, что обвинение абсурдно, что она не воспринимает его всерьёз:       — Шпионка? Я? Господин оберштурмфюрер, вы шутите. Это смешно. Я просто секретарша, которая печатает документы и разносит кофе, какая из меня шпионка?       — Не шучу, — возразил Краузе, — И знаете, что самое интересное? Вы слишком хороша для простой секретарши. Слишком идеальная. Слишком правильная во всём. Работаете безупречно, никогда не ошибаетесь в документах, никогда не опаздываете, никогда не жалуетесь на усталость или перегрузку, всегда вежливы, всегда спокойны, всегда держитесь с достоинством, даже когда... даже когда я к вам пристаю, вы не срываетесь, не плачете, не бежите жаловаться, просто терпите и продолжаете работать, как будто ничего не происходит. Это не нормально для обычной женщины. Это поведение человека, который играет роль. Очень хорошо играет, надо признать, почти идеально, но всё-таки играет.       «Боже, — подумала Марго с ужасом, — Он видит. Он действительно видит сквозь маску. Видит, что я не та, за кого себя выдаю».       — Это абсурд, — произнесла она вслух, стараясь вложить в голос возмущение, которого на самом деле не чувствовала, только страх, — Вы делаете выводы из того, что я хорошо делаю свою работу? Это же... это же нелепо.       — Правда? — Краузе обошёл кресло, встал перед ней снова, достал из кармана кителя фотографию, положил на стол перед Марго, — Тогда объясните мне вот это. Марго посмотрела на фотографию и узнала её. Это был снимок из её досье, который делали, когда она устраивалась на работу два года назад, молодая женщина с аккуратной причёской и нейтральным выражением лица, смотрящая в объектив с той спокойной уверенностью, которую она тогда ещё не научилась полностью контролировать.       — Я проверил вашу легенду через Берлин, через архивы, через все доступные источники, — продолжал Краузе, и пальцы его постукивали по фотографии в том же нервном ритме, что и по столешнице раньше, — Легенда идеальная, слишком идеальная, всё сходится, каждая деталь на месте, каждая дата правильная, каждый факт проверяется и подтверждается. Но знаете, что странно, мадемуазель Новак?       — Что? — спросила Марго тихо, потому что она боялась, что если будет говорить громче, он услышит дрожь, которую она еле сдерживала.       — Нет фотографий, — произнёс Краузе, с триумфом человека, который нашёл несоответствие, дыру в легенде, за которую можно зацепиться, — Ни одной фотографии. Вас в детстве нет. Ваших родителей нет. Свадебных фотографий родителей нет. Семейных альбомов нет. Ничего. Всё сгорело, говорите, в пожаре, который уничтожил квартиру в сорок первом году. Как удобно. Как невероятно удобно, что все материальные доказательства вашего прошлого уничтожены огнём, и теперь невозможно проверить, действительно ли вы та, за кого себя выдаёте, или это всё красивая выдумка, созданная профессионалами, которые знают, как строить легенды для своих агентов. Марго молчала, потому что возразить было нечем, потому что он был прав. Фотографий действительно не было, не могло быть, потому что легенда была именно легендой, выдумкой, созданной в Москве людьми, которые умели делать такие вещи, и они предусмотрели пожар как объяснение отсутствия материальных подтверждений, но не учли, что этот же пожар может стать поводом для подозрений у параноидального офицера СС, который видит шпионов везде.       — Плюс ещё кое-что, — добавил Краузе доверительно, как будто он делился с ней своими наблюдениями, как будто они были коллегами, обсуждающими интересный случай, а не следователь и подозреваемая, — Я видел вас с Ландой. В том ресторане на углу улицы, помните? Увидел вас двоих за столиком в углу, вы сидели очень близко, смеялись, разговаривали, и я подумал тогда: ага, у штандартенфюрера роман с секретаршей, как интересно, как... человечно для такого холодного ублюдка, как он. У вас роман с Ландой, правда?       — Нет, — ответила Марго твёрдо, потому что это было чистой правдой, потому что романа не было и не могло быть, были только эти странные встречи, эта игра в кошки-мышки, эти разговоры, в которых каждый пытался разгадать другого, — У нас нет никакого романа.       — Врёте, — усмехнулся Краузе, но в усмешке этой не было веселья, только холодное торжество, — Но знаете что? Это даже не важно, роман у вас или нет. Важно другое. Дело в том, что Ланда — лучший охотник на шпионов в СС, его имя известно в Берлине, его результаты впечатляют, он раскрыл десятки агентов сопротивления и русских за последние годы, и если он так близко с вами, если встречается, если держит за руку, если водит в рестораны, то это означает одно из двух: либо вы действительно чисты, и он просто... как это у французов говорится... ухаживает за вами, как обычный мужчина за красивой женщиной, либо он играет с вами, проверяет вас, ждёт, когда вы совершите ошибку, и тогда захлопнет ловушку. Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе, и Марго чувствовала, как внутри всё сжимается от осознания того, что Краузе, сам того не зная, попал в точку, описал именно то, что происходит на самом деле. Ланда действительно проверяет её, действительно ждёт ошибки, действительно ведёт с ней игру, из которой она может не выйти живой.       — Какой вариант, как вы думаете, мадемуазель Новак? — прошептал Краузе, наклоняясь снова, и в глазах его читалось любопытство, — Ланда ухаживает за вами или охотится на вас? Марго смотрела на него, и мозг лихорадочно искал ответ, который не выдал бы правду, но и не звучал бы как очевидная ложь:       «Что он хочет услышать? Что ему нужно? Арестовать меня прямо сейчас? Передать Ланде как подозреваемую? Или... или что-то ещё?»       — Я не шпионка, — сказала она твёрдо, потому что она вложила в эти слова всю уверенность, на которую была способна, всю силу убеждения, которую могла собрать, — Проверяйте сколько угодно, господин оберштурмфюрер. Копайте. Ищите. Ничего не найдёте, потому что нечего находить. Я просто секретарша, которая делает свою работу и пытается выжить в этой войне, как все остальные. Ничего больше. Краузе выпрямился, отступил на шаг, на лице его появилась усмешка, не злая, не торжествующая, а какая-то странная, почти дружелюбная, что было ещё страшнее, потому что означало, что он переключается на другую тактику, другой подход.       — Может быть, вы и правы, — произнёс он медленно, почти задумчиво, — Может быть, я ошибаюсь, и вы действительно чисты, действительно просто хорошая секретарша, которой не повезло попасть под моё подозрение. Может быть, если я начну копать, проверять через Берлин, устраивать официальное расследование, то ничего не найду, и тогда буду выглядеть дураком, параноиком, который видит шпионов там, где их нет. Но знаете что, мадемуазель Новак? — он наклонился к ней снова, голос стал тише, интимнее, и в нём прозвучало что-то такое, что заставило Марго напрячься ещё сильнее, — Меня это не волнует. Совсем не волнует. Шпионка вы или нет — мне всё равно.       — Что? — Марго не поняла, не сразу сообразила, к чему он клонит, и в голосе её прозвучало недоумение, смешанное с растущим ужасом от предчувствия того, что сейчас последует.       — Шпионка вы или нет, виновны вы или невиновны, работаете на сопротивление или правда просто хорошо делаете свою работу. Всё это меня не интересует, — повторил Краузе, обходя кресло и встав за её спиной, Марго почувствовала, как его руки легли на её плечи, тяжёлые, горячие, собственнические руки, которые сжали плечи так, что стало больно, — Меня интересует совсем другое. Я хочу вас, мадемуазель Новак. Очень хочу. Хотел с первого дня, как увидел вас в этом офисе, и с тех пор желание только росло, становилось сильнее, навязчивее, и теперь я устал ждать, устал играть в вежливость, устал намекать и надеяться, что вы сами поймёте и согласитесь. Я получу вас. Так или иначе. Добровольно или нет. Но получу. Руки скользнули ниже, с плеч к ключицам, и пальцы его коснулись кожи в вырезе блузки. Марго почувствовала, как по телу пробежала волна отвращения, такого сильного, такого физического, что чуть не стошнило прямо здесь, в кресле.       — Вот что я вам предлагаю. Простую, понятную сделку, выгодную для обеих сторон, — продолжал Краузе, и голос его был деловым, как будто он действительно обсуждал деловое предложение, а не шантажировал женщину, угрожая изнасилованием, — Вы будете милой со мной. Очень милой. Будете приходить, когда я позову. Будете делать то, что я скажу. Без отказов. Без сопротивления. Без слёз и истерик. Просто будете моей, понимаете? А я, в свою очередь, не буду копать дальше в вашем прошлом. Не буду проверять легенду через Берлин. Не буду говорить Ланде о своих подозрениях. Буду молчать. Буду защищать вас даже, если кто-то другой начнёт подозревать. Все будут счастливы, вы живы и в безопасности, а я получаю то, что хочу. Разумная сделка, не правда ли? Шантаж. Грубый. Откровенный. Без прикрас и дипломатических уверток. Марго сидела, чувствуя, как руки Краузе продолжают скользить по её ключицам, по шее, возвращаются к плечам, сжимают, демонстрируя власть, демонстрируя то, что он может делать с ней всё, что захочет, и она ничего не сможет сделать, чтобы остановить его.       — А если я откажусь? — спросила она тихим, но твёрдым голосом, потому что она должна была знать, должна была услышать угрозу полностью, понять весь масштаб ловушки, в которую попала, — Что будет, если я скажу нет?       — Тогда я передам свои подозрения Ланде, — ответил Краузе просто, как будто говорил о чём-то само собой разумеющемся, — Расскажу ему обо всём. О том, что застал вас в моём кабинете вечером, когда вы не должны были там быть, о том, что кто-то вскрывал мой сейф в тот же вечер, о том, что ваша легенда слишком идеальна, чтобы быть правдой, о том, что у вас нет ни одной фотографии из прошлого, о том, что вы ведёте себя как человек, играющий роль. Пусть он разбирается. Допрашивает. Проверяет. Вы знаете, как Ланда допрашивает, мадемуазель Новак? Я видел его работу. Своими глазами видел, как он ломает людей. Он может работать сутками, без перерыва, без сна, методично, терпеливо, задавая один и тот же вопрос сто раз разными способами, пока человек не сломается, не начнёт путаться в показаниях, не признается во всём, даже если невиновен, просто чтобы прекратить это, прекратить бесконечные вопросы, бесконечное давление, бесконечную усталость, которая разрушает волю сильнее любых физических пыток. Руки сжали плечи сильнее, больно, и Марго вскрикнула тихо, не сумев сдержаться, Краузе засмеялся, услышав этот вскрик, засмеялся с удовольствием.       — Так что выбирайте, мадемуазель Новак, — прошептал он, наклоняясь так, что его губы почти касались её уха, — Либо вы моя добровольно, по собственному согласию, в результате разумной сделки двух взрослых людей, понимающих свою выгоду. Либо я передаю вас Ланде, и пусть он разбирается, виновны вы или нет, шпионка или просто несчастная секретарша, попавшая под подозрение. Третьего не дано. Выбирайте. Сейчас. Марго сидела неподвижно, и мозг её работал лихорадочно, перебирая варианты, оценивая шансы, просчитывая последствия каждого возможного решения:       «Ловушка. Идеальная ловушка, из которой нет выхода. Если соглашусь, то стану его игрушкой, его собственностью, он будет использовать меня снова и снова, пока не надоест, а потом всё равно убьёт, потому что свидетелей таких вещей не оставляют в живых, или передаст Ланде, когда я уже не буду представлять для него интереса. Если откажусь, он пойдёт к Ланде прямо завтра, расскажет обо всех своих подозрениях, и тот начнёт копать, начнёт проверять, начнёт допрашивать, и он найдёт, обязательно найдёт дыры в легенде, потому что он слишком хорош в своём деле, слишком опытен, слишком умён, чтобы не заметить несоответствий, которые обязательно есть в любой, даже самой тщательно продуманной легенде». Выбора не было. Совсем не было. Это была не дилемма, не ситуация, где можно взвесить за и против и выбрать меньшее зло. Это была западня, из которой любой выход вёл к смерти, быстрой или медленной, но к смерти в любом случае.       — Мне нужно время, — произнесла она наконец устало, сломленно, — Подумать. Взвесить. Это серьёзное решение, я не могу принять его вот так, сразу, мне нужно... нужно время. Краузе рассмеялся, громко и искренне:       — Время? Вы хотите время? Хорошо, мадемуазель Новак, я щедрый человек, я дам вам время, — он отпустил её плечи, отошёл, обошёл кресло и встал перед ней, глядя сверху вниз с выражением торжества на лице, — До понедельника. Думайте. Взвешивайте. Решайте. А потом придёте сюда, в этот кабинет, и скажете мне свой ответ. Да или нет. Согласие или отказ. И в зависимости от вашего ответа мы либо начнём наше... сотрудничество, либо я пойду к Ланде с докладом о моих подозрениях. Он наклонился к ней в последний раз, прошептал прямо в ухо, и дыхание его было горячим, влажным, и от этого прикосновения дыхания к коже Марго передёрнуло:       — Но я уже знаю, что вы выберете, мадемуазель Новак. Знаю наверняка. Все выбирают жизнь. Всегда. Даже когда цена жизни — это унижение, страдание, потеря достоинства. Всё равно выбирают жизнь. Потому что инстинкт самосохранения сильнее гордости. Сильнее принципов. Сильнее всего. Он отошёл, выпрямился, поправил китель, словно после этого разговора нужно было привести себя в порядок:       — Идите, мадемуазель Новак. Идите домой. Думайте. До завтра. Марго встала. Ноги были ватными, не держали, едва подчинялись командам мозга, и пошла к двери, и каждый шаг давался с огромным усилием, как будто она шла не по ровному полу кабинета, а по болоту, которое засасывало, не давало двигаться, но она заставляла себя идти, заставляла ноги переставляться, заставляла тело функционировать, несмотря на то, что внутри всё замерло, окаменело от ужаса осознания того, в какой ловушке она оказалась. Она вышла из кабинета, закрыла за собой дверь, пошла по коридору к лестнице, спустилась по ступенькам, держась за перила, потому что без опоры могла упасть, ноги подкашивались, и вышла на улицу, в вечерний Париж, где уже зажигались фонари, где прохожие торопились домой, где патрули немецких солдат стояли на углах, и всё это было обычным, нормальным, привычным, как будто мир продолжал существовать по тем же законам, что и всегда, как будто ничего не изменилось. Но для Марго всё изменилось. Всё рухнуло. Всё закончилось. Только там, под холодным ночным небом Парижа, когда здание административного офиса осталось далеко позади, она позволила себе выдохнуть, позволила лёгким набрать воздуха полной грудью, позволила дыханию стать нормальным, а не поверхностным, испуганным дыханием загнанного животного. Но внутри ничего не изменилось. Страх остался. Ужас остался. Понимание того, что завтра ей придётся сделать выбор, которого на самом деле не существует, потому что оба варианта ведут к одному — к смерти, только разными путями, с разной скоростью, с разной степенью страдания. И капсула в сумочке вдруг стала казаться не страшным последним средством, а милосердием, избавлением, простым и быстрым решением проблемы, которая не имела другого решения.       «Может быть, — думала Марго, идя по тёмным улицам Парижа домой, — Может быть, перед тем как идти к Краузе с ответом, я просто раскушу эту капсулу, и через тридцать секунд всё закончится, и не нужно будет выбирать между унижением и смертью, потому что смерть придёт раньше, придёт по моему выбору, по моему решению, а не по его». На следующий день Марго пришла на работу с опухшими от слёз глазами, которые пыталась замаскировать пудрой, но получалось плохо, и Сюзетта сразу заметила, подошла, спросила с беспокойством:       — Марго, ты в порядке? Выглядишь ужасно. Что случилось?       — Ничего, — ответила Марго механически, — Просто плохо спала. Бессонница.       — Может, к врачу сходить? У тебя такой вид, как будто неделю не спала.       — Не нужно. Пройдёт. Просто переутомление. Сюзетта не поверила, это было видно, но не стала настаивать, вернулась к своему столу, но продолжала бросать обеспокоенные взгляды в сторону Марго, которая сидела и пыталась работать, но руки дрожали, и буквы на странице расплывались перед глазами. Краузе появился около полудня, прошёл мимо её стола, остановился, наклонился, прошептал:       — Не забывайте. Сегодня вечером. Семь часов. Мой кабинет. Жду вас. И ушёл, даже не дожидаясь ответа, уверенный в том, что она придёт, что выбора у неё нет, что он победил в этой игре. К вечеру Краузе перестал скрываться совсем, домогался открыто, при всех, не стесняясь свидетелей, потому что знал, что никто не вмешается, никто не защитит Марго, потому что он офицер, а она секретарша, и в иерархии оккупированного Парижа её слово ничего не стоит против его. Он подошёл к её столу прямо посреди рабочего дня, когда офис был полон людей, сел на край стола, нависая над ней, и сказал достаточно громко, чтобы слышали все вокруг:       — Мадемуазель Новак, вы сегодня особенно прекрасны. Это новое платье? Очень вам идёт. Подчёркивает... все нужные места. Голос его был полон двусмысленности, и несколько офицеров, сидевших неподалёку, усмехнулись, обмениваясь понимающими взглядами, а секретарши опустили глаза, делая вид, что не слышат, потому что вмешиваться было опасно, можно самой стать объектом внимания Краузе. Марго продолжала печатать, не поднимая глаз, и голос её прозвучал ровно, официально:       — Спасибо за комплимент, господин оберштурмфюрер. Это не новое платье. Ношу его уже два года.       — Правда? Странно. Почему-то раньше не замечал, как хорошо оно на вас сидит. Может, потому что раньше не обращал на вас достаточно внимания. Но теперь исправляюсь. Обращаю очень пристальное внимание. Рука его легла на стол рядом с её рукой, пальцы почти касались её пальцев, и Марго отдёрнула руку, делая вид, что нужно перевернуть страницу, но на самом деле просто не выдерживая близости его прикосновения. Краузе засмеялся тихо:       — Не бойтесь меня, мадемуазель Новак. Я не кусаюсь. Он встал, похлопал её по плечу, фамильярно, собственнически, как хлопают по плечу подчинённого, над которым имеют полную власть, и ушёл в свой кабинет, оставив Марго сидеть с горящими щеками и сжатыми кулаками. Сюзетта подошла позже, когда Краузе ушёл на встречу:       — Марго, это ненормально. Он так откровенно... Нужно жаловаться. Кляйну. Кому-то.       — Бесполезно, — ответила Марго устало, — Кляйн на его стороне. Уже пыталась. Обвинил меня в провокации. Сказал, что если ещё раз пожалуюсь, уволит.       — Но это же... это же домогательство! Как можно такое терпеть?       — Можно, когда выбора нет, — Марго посмотрела на неё, в глазах читалась такая усталость, такое отчаяние, что Сюзетта отступила на шаг, — Когда ты француженка в оккупированном городе, секретарша в немецком административном здании, когда твоё слово ничего не стоит против слова офицера СС, ты можешь либо терпеть, либо уволиться и умереть с голоду. Третьего не дано. В пятницу Краузе зашёл ещё дальше. Схватил Марго за руку, когда она проходила мимо него в коридоре, схватил резко, сильно, и боль вспыхнула ярким пламенем, заставив Марго вскрикнуть.       — Больно? — спросил Краузе, в голосе не было сочувствия, только любопытство и что-то похожее на удовольствие от того, что причиняет боль, — Извините. Не хотел так сильно. Просто хотел привлечь ваше внимание. У меня к вам вопрос. Он притянул её ближе, и Марго попыталась вырваться, но пальцы его были как железные тиски, не отпускали, только сжимались сильнее.       — Отпустите меня, — произнесла она сквозь зубы, стараясь не повышать голос, чтобы не привлекать внимания тех, кто мог проходить мимо, — Отпустите сейчас же.       — Или что? Закричите? Пожалуетесь? Кому, мадемуазель Новак? Кляйну, который не поверит? Ланде, которого нет в городе? Некому жаловаться. Вы одна. А я могу делать с вами что хочу. Понимаете? Он притянул её ещё ближе, так близко, что их тела соприкоснулись, и Марго чувствовала его возбуждение, чувствовала, как ему нравится её страх, её попытки вырваться, её беспомощность.       — Вы моя, — прошептал он прямо ей в ухо, — Уже моя. Просто ещё не знаете об этом. Но скоро узнаете. Очень скоро. Может, уже в понедельник. Может, даже завтра. Он отпустил её резко, Марго отшатнулась, едва не упав, но удержалась, схватившись за стену, и побежала прочь, не оглядываясь, слыша за спиной его смех. Тихий, довольный, триумфальный смех хищника, который загнал жертву в угол и теперь просто ждёт удобного момента для финального удара. В субботу вечером Марго сидела у себя в комнате и сравнивала. Ланда и Краузе. Два немецких офицера. Два врага. Но такие разные. И Марго впервые подумала, с ужасом, с отвращением к самой себе за эту мысль, но подумала всё равно, что она предпочитает Ланду. И это осознание было страшным, потому что означало, что война сломала её, изменила её систему ценностей так, что она начала оценивать врагов не по принципу «свой-чужой», а по принципу «с кем легче выжить».       «Боже, — думала она, глядя в окно на ночной Париж, — Что со мной происходит? Я начинаю жалеть, что Ланды нет рядом. Жалеть, что он не здесь, не защищает меня от Краузе. Я начинаю надеяться на помощь от врага. Начинаю видеть в нём... что? Защитника? Спасителя? Это же безумие. Это предательство». Но мысли продолжали крутиться в голове, и Марго не могла остановить их, не могла заставить себя перестать сравнивать, перестать делать выводы, которые не хотела делать. Она достала бумагу, написала:       «Дорогие мама и папа.       Я в аду. Настоящем аду, из которого нет выхода. Краузе почти поймал меня в своём кабинете. Когда я выполняла задание Центра. Теперь он шантажирует. Либо я подчиняюсь его требованиям, либо он идёт к Ланде с обвинениями в шпионаже. Выбора нет. Совсем нет. Кляйн на стороне Краузе. Коллеги боятся вмешиваться. Ланды нет, гоняется за террористами где-то на юге, вернётся неизвестно когда. Я одна против монстра. Убийцы. Он убивал раньше, девушка в Лионе, которая отказывала ему. Нашли утонувшей. Официально — самоубийство. На самом деле — он убил. И убьёт снова. Меня. Если не подчинюсь. Я думала о капсуле. Каждый день думаю. Может, пора? Может, это единственный выход? Но что-то останавливает. Упрямство. Гордость. Нежелание сдаваться. И ещё одна мысль. Странная. Опасная. Я поймала себя на том, что жалею об отсутствии Ланды. Что хочу, чтобы он вернулся. Потому что с ним было... безопаснее. Да, он враг. Да, он охотится на меня. Но у него есть правила. А у Краузе нет ничего. Только животные инстинкты. Только желание взять, сломать, уничтожить. Простите меня. Я уже не та Катя, которую вы знали. Целую. Может быть, в последний раз. Ваша дочь. Или то, что от неё осталось». Спрятала письмо к остальным. Легла на кровать. Закрыла глаза. За окном лил дождь, холодный летний ливень, который барабанил по стеклу и смывал пыль с улиц Парижа. Марго слушала этот звук и думала:       «Боже, как же я дошла до этого? До того, что надеюсь на помощь офицера СС?» Ответа не было. Только стук дождя по стеклу. Только тишина ночного города. Только страх, который не отпускал ни на минуту. И капсула в сумочке. На случай, если надежда не оправдается.