Глава XI. Опасная близость

      Утром следующего дня Марго вошла в офис с тем чувством, которое бывает у человека, переступающего порог после долгого отсутствия, когда не знаешь, что тебя ждёт, как встретят, что изменилось за время, пока тебя не было, хотя на самом деле она отсутствовала всего один вечер и одну ночь, но за это время произошло столько всего, что казалось, будто прошла целая вечность, будто она ушла из одного мира, а вернулась в совершенно другой, где все правила изменились, где все отношения сдвинулись, перестроились в новую конфигурацию, которую ещё предстояло понять и освоить. Она повесила пальто на вешалку, поправила воротник блузки, высокий воротник, скрывающий следы на шее, которые уже почти исчезли, но всё ещё оставались видимыми при ярком свете, и пошла к своему столу. Сразу почувствовала, что что-то не так, что атмосфера в офисе изменилась, стала другой, наполнилась каким-то особенным напряжением, которое не было связано с войной или работой, а было чем-то более личным, более интимным. Все смотрели на неё. Не открыто, не в упор, а украдкой, из-под опущенных ресниц, делая вид, что заняты своими делами, но на самом деле следя за каждым её движением, за каждым жестом, словно она была актрисой, вышедшей на сцену, а они зрителями, которые пришли посмотреть спектакль и теперь ждали, что она будет делать, как себя вести, какую роль играть. Марго села за стол, достала бумаги, вставила лист в печатную машинку, руки её были спокойными, не дрожали, потому что она научилась контролировать внешние проявления эмоций, научилась за два года жизни под прикрытием делать так, чтобы тело не выдавало того, что творится внутри, но внутри всё было напряжено до предела, каждый нерв натянут как струна, готовая лопнуть от малейшего дополнительного напряжения. За соседним столом Мюллер и Шмидт, два младших офицера, которые обычно не обращали на секретарш никакого внимания, считая их частью обстановки, как столы или шкафы, перешёптывались, бросая взгляды в её сторону, и хотя Марго не слышала слов, она видела по движениям губ, по выражениям лиц, что говорят о ней, обсуждают вчерашний инцидент, строят догадки и теории. У окна стоял Вернер, старший лейтенант, курил, глядя на улицу, но когда Марго проходила мимо, он обернулся и посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, в котором читалось что-то похожее на любопытство, смешанное с завистью или, может быть, неодобрением, Марго не могла точно определить. Даже Кляйн, выйдя из своего кабинета с папкой под мышкой, остановился, увидев её, и на лице его мелькнуло выражение, которое Марго не могла прочитать. Удивление? Раздражение? Смущение? Но он быстро взял себя в руки, кивнул сухо, официально, как кивают подчинённым, и прошёл мимо, не сказав ни слова, хотя обычно всегда здоровался с секретаршами по утрам, пусть формально, но здоровался.       «Все знают, — поняла Марго, печатая первые строки отчёта и чувствуя, как на затылке горят десятки взглядов, — О том, что произошло вчера. О том, что Ланда ударил Краузе. Из-за меня. При всех.» Сплетни разлетелись по офису за ночь, как всегда разлетаются сплетни в закрытых коллективах, где люди работают вместе годами и любое отклонение от рутины становится событием, темой для обсуждений, источником догадок и теорий. Она продолжала печатать, делая вид, что не замечает взглядов, не слышит шёпота, полностью сосредоточена на работе, и это было правильной тактикой, единственно возможной тактикой в такой ситуации, потому что любая попытка объясниться, оправдаться, привлекла бы ещё больше внимания, подлила бы масла в огонь сплетен. Сюзетта подошла первой через полчаса после начала рабочего дня, когда офис уже наполнился привычным шумом печатных машинок, телефонных звонков и приглушённых разговоров, и этот шум создавал иллюзию приватности, позволял говорить тихо, не привлекая внимания остальных. Она присела на край стола Марго, делая вид, что принесла какие-то документы для согласования, но на самом деле документы были просто предлогом, ширмой, за которой можно было поговорить о том, о чём нельзя было говорить открыто.       — Марго, — начала Сюзетта тихо, наклонившись так, чтобы её голос не разносился по офису, — Что вчера произошло? Марго не подняла глаз от машинки, продолжая печатать, и голос её прозвучал ровно, без эмоций, как голос человека, который рассказывает о чём-то не имеющем к нему личного отношения:       — Краузе схватил меня. Штандартенфюрер увидел. Вмешался. Это всё.       — Это всё? — Сюзетта не поверила такому краткому объяснению, и в голосе её прозвучало недоверие, смешанное с беспокойством, — Марго, весь офис гудит. Ланда был в ярости, его никогда раньше таким не видели. Он защищал тебя, как... как будто ты ему не просто подчинённая, а кто-то... кто-то важный, кто-то особенный. Марго наконец подняла глаза, посмотрела на Сюзетту, и в глазах её не было ничего, кроме усталости, той глубокой, выматывающей усталости человека, который пережил слишком много за слишком короткое время:       — Он просто выполнял свой долг, Сюзетта. Защищал подчинённую от домогательств другого офицера. Это его обязанность как старшего по званию. Ничего больше.       — Но люди говорят... — Сюзетта замялась, не зная, как сформулировать то, что хотела спросить, то, что все обсуждали за спиной Марго, — Люди говорят, что у вас с ним... что между вами что-то есть, роман или... или что-то в этом роде. Марго усмехнулась горько, без веселья:       — Роман. Штандартенфюрер СС и французская секретарша. Звучит как сюжет дешёвого романа, не находишь? Нет, Сюзетта. Никакого романа нет. Он мой начальник. Я его подчинённая. Всё.       — Тогда почему он...       — Потому что у него есть принципы, — перебила Марго всё с той же горечью, что и в усмешке, — У него есть кодекс, которому он следует, даже когда это неудобно, даже когда это создаёт проблемы. Краузе переступил черту. Ланда поставил его на место. Ничего личного. Просто принципы. Сюзетта смотрела на неё долго, изучающе, словно пыталась прочитать правду в её лице, понять, говорит ли она то, что думает на самом деле, или просто повторяет слова, которые должна говорить в такой ситуации, и Марго выдерживала этот взгляд, не отводила глаз, потому что научилась лгать, глядя прямо в глаза, научилась делать так, чтобы ложь выглядела как правда, а правда — как ложь, когда это было необходимо.       — Хорошо, — сказала наконец Сюзетта, вставая и забирая документы, которые принесла для вида, — Если ты так говоришь, я верю. Но будь осторожна, Марго. Сплетни — опасная вещь. Особенно в таком месте, как это. Особенно когда речь идёт о штандартенфюрере. Она ушла, и Марго вернулась к печатанию, но мысли её были далеко от того текста, который выстукивали пальцы на клавишах машинки.       «Сплетни. Все думают, что у нас роман. Смешно. Или страшно. Или и то, и другое одновременно. Потому что если эти сплетни дойдут до Берлина, до вышестоящего руководства, до тех, кто принимает решения о карьере офицеров СС, то у Ланды будут проблемы. Серьёзные проблемы. Романы с подчинёнными, особенно с француженками, не приветствуются. Это может испортить его репутацию. Его карьеру. И если он узнает, что такие сплетни ходят... что он подумает? Что я их распускаю? Что я пользуюсь ситуацией?» Но была и другая мысль, которую Марго пыталась не допускать в сознание, но которая всё равно пробиралась туда, как вода просачивается сквозь трещины в плотине:       «А что, если это правда? Не роман, конечно. Но... что-то. Что-то, что я не хочу называть. Не хочу признавать. Потому что если признаю, то придётся разбираться с этим, понимать, что это означает, что с этим делать. А я не хочу разбираться. Не хочу понимать. Хочу, чтобы всё оставалось простым, понятным, разделённым на чёрное и белое, на своих и чужих, на друзей и врагов. Но это уже не простое. Уже не понятное. Уже не чёрно-белое». После обеда Марго вызвали к Кляйну, она знала, что это произойдёт рано или поздно, что гауптштурмфюрер не мог игнорировать вчерашний инцидент, не мог сделать вид, что ничего не случилось, потому что случилось нечто, что нарушило порядок, создало прецедент, и Кляйн, как человек, отвечающий за дисциплину и правильное функционирование административного аппарата, был обязан отреагировать, пусть даже формально. Она вошла в его кабинет с тем же чувством, что и в прошлый раз, когда он вызывал её после инцидента с Краузе. С ожиданием выговора, обвинений, угроз увольнения, но на этот раз атмосфера была другой, Кляйн сидел за столом не с тем выражением праведного гнева, которое было тогда, а с каким-то смущением, неловкостью человека, который не знает, как себя вести в ситуации, которая выходит за рамки его понимания правильного и неправильного.       — Садитесь, мадемуазель Новак, — сказал он официальным тоном, но без той резкости, которая была в прошлый раз, — Я хочу поговорить с вами о... о вчерашнем инциденте. Марго села, сложила руки на коленях, ждала, что будет дальше, и Кляйн молчал некоторое время, барабанил пальцами по столешнице, подбирал слова, что было для него нетипично, потому что обычно он говорил сразу, резко, не думая о формулировках.       — Понимаете, мадемуазель, — начал он наконец, — Ситуация получилась... деликатная. Очень деликатная. Штандартенфюрер Ланда, как вы знаете, человек высокопоставленный, уважаемый, его слово имеет вес не только здесь, но и в Берлине, и если он решил вмешаться в конфликт между вами и оберштурмфюрером Краузе, решил... как бы это сказать... принять вашу сторону, то я, конечно, не могу оспаривать его решение, не могу ставить его под сомнение. Он замолчал, и Марго поняла, что это была не просто вводная часть, а фактически извинение, признание того, что он был неправ в прошлый раз, когда обвинял её, а не Краузе, но извинение непрямое, завуалированное, потому что прямо извиниться перед подчинённой было ниже достоинства гауптштурмфюрера.       — Однако, — продолжил Кляйн, и тон его стал более твёрдым, более привычным, — Я должен предупредить вас о том, что вчерашний инцидент создал... определённый резонанс в коллективе. Люди говорят. Строят догадки. Распускают сплетни. О вас и о штандартенфюрере. О характере ваших отношений. И эти сплетни, если они продолжат распространяться, могут создать проблемы. Для вас. Для штандартенфюрера. Для репутации нашего административного аппарата в целом. Марго слушала, и внутри закипала ярость, потому что Кляйн, по сути, снова обвинял её, только на этот раз не в провокации Краузе, а в провокации сплетен, как будто она была виновата в том, что Ланда защитил её. И в том, что люди об этом говорят.       — Я не распускаю сплетни, господин гауптштурмфюрер, — сказала она ровным, но холодным голосом, — Я просто делаю свою работу. То, что люди обсуждают вчерашние события, не моя вина. Я не контролирую их разговоры.       — Конечно, конечно, — поспешил согласиться Кляйн с явным облегчением от того, что она не стала спорить, не начала скандал, — Я не обвиняю вас. Просто предупреждаю. Советую быть осторожной. Держаться... скромно. Не давать повода для новых сплетен. Понимаете?       — Понимаю.       — Хорошо. Тогда идите. Работайте. И постарайтесь забыть всё, что произошло с оберштурмфюрером Краузе. Он уехал. Больше не вернётся. Эта страница закрыта. Начинаем с чистого листа. Марго вышла из кабинета, и мысли её были горькими:       «Начинаем с чистого листа. Легко сказать. Как будто можно просто вычеркнуть три недели ада, три недели страха и унижения, и сделать вид, что ничего не было. Как будто синяки на руках и шее просто иллюзия, которая исчезнет, если не обращать на неё внимания. Как будто память можно стереть так просто». Но вслух она этого не сказала. Просто вернулась к столу и продолжила работать, потому что работа была единственным, что оставалось неизменным в этом постоянно меняющемся мире, единственным, на что можно было опереться, когда всё остальное рушилось. Ланда вызвал её ближе к вечеру. Она ждала этого с утра, с того момента, как вошла в офис и почувствовала на себе взгляды, и всё это время внутри росло напряжение, предвкушение встречи, которая должна была произойти, разговора, который должен был состояться, потому что после того, что случилось вчера, они не могли просто продолжать работать, как будто ничего не изменилось, как будто между ними всё осталось по-прежнему. Мюллер передал, что штандартенфюрер просит мадемуазель Новак зайти к нему в кабинет, когда у неё будет свободная минута, и Марго встала, пригладила юбку, проверила, на месте ли шарф на шее, скрывающий последние следы синяков, и пошла по коридору к кабинету Ланды. Каждый шаг давался с усилием, как будто она шла не по ровному полу, а поднималась в гору. Она постучала, три коротких стука, как положено, и услышала его голос, ровный, спокойный: «Войдите». Вошла, закрыла дверь за собой. Ланда сидел за своим столом, как всегда, в безупречной форме, с аккуратно причёсанными волосами, с тем выражением холодной вежливости на лице, которое было его обычной маской при общении с подчинёнными, но когда их взгляды встретились, Марго увидела в его глазах что-то, чего не видела раньше. Неловкость, смущение, почти неуверенность, как будто он сам не знал, как начать этот разговор, что сказать, как себя вести.       — Садитесь, мадемуазель Новак, — сказал он, кивая на стул перед столом, и Марго села, держа спину прямо, руки на коленях, взгляд опущен в пол, как положено подчинённой в присутствии старшего офицера, — Я хотел... хотел убедиться, что вы восстановились после вчерашнего... инцидента. Что чувствуете себя лучше. Голос его был официальным, но в нём читалась забота, искренняя забота, которую он пытался скрыть за формальностью, но не получалось полностью. Марго подняла глаза, посмотрела на него, и в первый раз за всё время их знакомства увидела в нём не штандартенфюрера СС, не охотника на шпионов, не врага, а просто человека, который беспокоится о другом человеке.       — Да, господин штандартенфюрер, — ответила она тихо, — Чувствую себя лучше. Спасибо вам. За то, что... за то, что вмешались. За то, что защитили. Я... я не знаю, что бы случилось, если бы вы не пришли вовремя. Молчание повисло в кабинете, они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то новое, что-то, чего не было раньше. Не напряженные игры в кошки-мышки, не подозрение охотника к жертве, а что-то более простое и одновременно более сложное, что-то похожее на взаимное признание того, что между ними есть связь, которую нельзя объяснить служебными отношениями.       — Не нужно благодарить, — сказал Ланда с чуть заметным смущением, которое он пытался скрыть, откашлявшись и отводя взгляд, — Я просто сделал то, что должен был сделать. Любой офицер на моём месте поступил бы так же.       — Нет, — возразила Марго, голос был твёрдым, уверенным, — Не любой. Кляйн не поступил бы так. Другие офицеры не поступили бы так. Они бы посмотрели в другую сторону. Сделали вид, что не видят. Или обвинили бы меня в провокации. Но вы... вы поступили иначе. Вы защитили меня. Несмотря на то, что это создало вам проблемы. Несмотря на сплетни. Несмотря на всё. И я благодарна за это. Искренне благодарна. Ланда смотрел на неё, и в глазах его читалось удивление, как будто он не ожидал услышать такие слова, не ожидал, что она будет благодарить его так открыто, так искренне, без игры, без двусмысленности, просто от сердца.       — Сплетни, — повторил он задумчиво, на губах его появилась лёгкая усмешка, ироничная, почти грустная, — Да, сплетни есть. Весь офис гудит. Говорят, что у нас роман. Что я защищал вас не из принципа, а из... личного интереса. Глупости, конечно. Но люди любят сплетни. Особенно когда правда скучная, а выдумка интересная.       — Это создаст вам проблемы? — спросила Марго с беспокойством, неподдельным беспокойством о том, какие последствия для него будут от вчерашнего поступка.       — Возможно, — Ланда пожал плечами, жест этот был таким человечным, таким обычным, что Марго почти забыла, что перед ней офицер СС в чёрной форме с серебряными петлицами, — Если сплетни дойдут до Берлина, до руководства, то да, будут вопросы. Может быть, даже разбирательство. Романы с подчинёнными, особенно с французскими подчинёнными, не приветствуются в СС. Считается... неподобающим. Подрывающим дисциплину. Но я справлюсь. Не первый раз приходится иметь дело с бюрократией и её идиотскими правилами. Он встал из-за стола, подошёл к окну, встал спиной к ней, глядя на улицу, и Марго видела, как напряжены его плечи под безупречным кителем, как он держит руки за спиной, сжав пальцы в замок. Этот жест выдавал напряжение, которое он пытался скрыть.       — Знаете, что самое странное во всей этой ситуации? — произнёс он, не оборачиваясь, голосом тихим, почти задумчивым, как будто он размышлял вслух, а не обращался к ней, — Я должен был остаться в стороне. Должен был позволить ситуации развиваться своим чередом. Краузе. Коллега, офицер СС, человек с связями. Вы просто секретарша. С точки зрения служебной иерархии, с точки зрения того, что правильно и неправильно в рамках нашей системы, я должен был поддержать его, а не вас. Но я не смог. Не смог стоять в стороне и смотреть, как он причиняет вам боль. Не смог позволить ему продолжать. И это... это заставляет меня задуматься о том, почему. Марго слушала, сердце билось всё быстрее, потому что она понимала, что сейчас происходит нечто важное, нечто, что выходит за рамки обычного разговора начальника с подчинённой, что Ланда открывается ей, показывает то, что обычно держит за семью замками.       — Почему? — спросила она тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть момент, разрушить атмосферу откровенности, которая повисла в кабинете. Ланда обернулся, посмотрел на неё, во взгляде было что-то, чего Марго не могла прочитать, что-то сложное, противоречивое, смесь эмоций, которые он сам, казалось, не понимал до конца:       — Не знаю, — признался он, и признание это прозвучало как капитуляция, как поражение в какой-то внутренней борьбе, — Честно не знаю. Может быть, потому что вы мне интересны. Не как подчинённая. Не как потенциальная подозреваемая. А как человек. Как женщина. Как личность, с которой мне нравится разговаривать, которую мне интересно изучать. Или может быть, потому что я устал. Устал от этой войны, от этой работы, от необходимости постоянно быть охотником, хищником, видеть врагов везде. Может быть, мне захотелось хоть раз поступить так, как подсказывает не долг, не инструкции, не правила, а... что-то другое. Совесть? Человечность? Не знаю, как это назвать. Он замолчал. Марго сидела, не зная, что сказать, потому что любые слова казались неуместными в этот момент, слишком лёгкими, слишком простыми для того, что он только что сказал, для той откровенности, которую он проявил.       — Извините, — сказал наконец Ланда, вернув голосу прежний официоз, как будто он спохватился, понял, что сказал слишком много, открылся слишком сильно, — Не должен был загружать вас своими размышлениями. Это неуместно. Вы свободны, мадемуазель Новак. Можете вернуться к работе. Но Марго не встала, продолжала сидеть, глядя на него. Внутри неё шла борьба между тем, что она должна была чувствовать, и тем, что чувствовала на самом деле, между тем, что велела логика, и тем, что шептало сердце.       «Он враг, — говорила логика, — Офицер СС. Охотник на шпионов. Человек, который убивал и будет убивать. Который арестует меня без колебаний, если узнает правду. Нельзя доверять ему. Нельзя испытывать к нему... что? Симпатию? Благодарность? Нечто большее?» Но сердце шептало другое:       «Он защитил тебя. Рисковал ради тебя. Открылся тебе. Показал человека за мундиром. Он не просто враг. Он... Что-то сложное. И ты чувствуешь это. Чувствуешь, несмотря на всю логику, на весь здравый смысл, на всё, чему тебя учили. Чувствуешь, и ничего не можешь с этим поделать».       — Господин штандартенфюрер, — сказала она наконец с лёгкой дрожью в голосе, выдавая эмоции, которые она пыталась контролировать, — Я тоже не знаю, как это назвать. То, что происходит между нами. Но я знаю одно: вы не такой, как я думала. Когда мы познакомились, когда вы начали меня проверять, я видела в вас только... машину. Холодную, расчётливую, беспощадную машину, которая выполняет приказы и не чувствует ничего. Но я ошибалась. Вы человек. Со всеми сложностями, противоречиями, сомнениями, которые есть у людей. И это... это страшно. Потому что с машиной всё просто. Знаешь, чего ожидать, как себя вести. А с человеком... с человеком всё сложно. Ланда смотрел на неё, и на губах его появилась улыбка — не холодная, не ироничная, а настоящая, тёплая, почти нежная:       — Да. Сложно. Для нас обоих. В последующие дни Марго ловила себя на том, что думает о Ланде больше, чем следовало бы. Больше, чем было безопасно, больше, чем позволяла её роль агента, работающего под прикрытием в стане врага. Она думала о нём утром, просыпаясь и собираясь на работу, гадая, увидится ли с ним сегодня, будет ли он вызывать её в кабинет, будет ли повод для разговора. Она думала о нём днём, во время работы, когда слышала его голос в коридоре или видела, как он проходит мимо её стола, и сердце билось чаще, и руки начинали дрожать, и приходилось делать усилие, чтобы сосредоточиться на печатании и не позволять мыслям уплывать туда, куда не следовало. Она думала о нём вечером, дома, лёжа на кровати и глядя в потолок, вспоминая их разговоры, его слова, его взгляды, его улыбки, и каждое воспоминание было одновременно сладким и горьким, приятным и болезненным, потому что она знала, что не имеет права на эти мысли, на эти чувства, на это тихое тёплое ощущение, которое поселилось внутри после того разговора в его кабинете.       «Это просто благодарность, — говорила она себе, пытаясь объяснить, рационализировать то, что чувствовала, — Он спас меня от Краузе. Защитил. Помог. И я благодарна. Естественно, что благодарность окрашивает восприятие, делает человека, который помог, более... привлекательным, что ли. Это нормальная реакция. Психологическая защита. Ничего больше». Но глубоко внутри, в той части сознания, куда не доходили рациональные объяснения и логические построения, где жили эмоции в чистом виде, без фильтров и цензуры, она знала, что это не только благодарность, что это нечто большее, нечто более глубокое и более опасное. Она начала замечать детали, которых не замечала раньше. Как он поправляет очки, когда читает документы, как морщится, когда кофе оказывается слишком горьким, как улыбается одним уголком губ, когда слышит что-то забавное, как барабанит пальцами по столу, когда думает, как смотрит в окно, когда устаёт, и взгляд его становится далёким, задумчивым, словно он видит что-то там, за стеклом, что-то, чего не видят другие. Она начала ловить себя на том, что специально задерживается в офисе, надеясь, что он выйдет из кабинета, и они столкнутся в коридоре, обменяются парой слов, и этого будет достаточно, чтобы день стал лучше, ярче, наполненнее. Она начала носить платья, которые, как ей казалось, ему нравились. Он никогда не говорил об этом прямо, но она замечала, как задерживается его взгляд, когда она была в синем платье, которое подчёркивало цвет глаз, или в сером, строгом, которое делало её похожей на офицершу, а не на секретаршу. И всё это было безумием, опасным, саморазрушительным безумием, потому что Ланда был врагом, охотником, человеком, который мог в любой момент раскрыть её легенду, арестовать, отправить на допрос и пытки, и влюбляться в такого человека — да, влюбляться, потому что это было именно то слово, которое описывало происходящее, хотя Марго отказывалась признавать это даже самой себе, — было равносильно самоубийству, медленному, мучительному самоубийству.       «Я не влюблена, — повторяла она себе как мантру, как заклинание, которое должно было защитить от правды, — Не могу быть влюблена. Это невозможно. Это абсурд. Это предательство всего, во что я верю, всего, ради чего живу. Я агент НКВД. Он офицер СС. Мы враги. По определению. По факту. По всем законам этой войны. Между нами не может быть ничего, кроме игры в кошки-мышки, охоты, противостояния. Ничего больше». Но сердце не слушало логики. Сердце жило своей жизнью, билось в своём ритме, чувствовало то, что чувствовало, несмотря на все попытки разума взять его под контроль. И это было страшно. Страшнее, чем Краузе. Страшнее, чем угроза ареста. Страшнее, чем смерть. Потому что смерть была понятна, конкретна, финальна. А это... это было неопределённостью, бесконечным балансированием на грани, падением в пропасть, дна которой не видно. Однажды вечером, через неделю после инцидента с Краузе, Ланда снова пригласил её поужинать. Не в ресторан на этот раз, а к себе в квартиру, которую он снимал в восьмом округе, в красивом доме с видом на Триумфальную арку.       — Я подумал, что нам нужно поговорить, — сказал он, когда пригласил её, — В более... приватной обстановке, чем офис. Там слишком много глаз, слишком много ушей, слишком много людей, которые строят догадки и делают выводы. А мне хотелось бы просто поужинать и поговорить. Без свидетелей. Без необходимости играть роли. Марго знала, что идти было рискованно, что приглашение в квартиру означало совсем другой уровень близости, другой уровень опасности, но она не смогла отказаться, не захотела отказываться, потому что желание увидеть его, поговорить с ним, побыть рядом было сильнее осторожности. Квартира была небольшой, но уютной. Гостиная с камином, хотя летом он не работал, спальня за закрытой дверью, небольшая столовая, где был накрыт стол на двоих, с белой скатертью, серебряными приборами, хрустальными бокалами, которые отражали свет свечей.       — Я готовил сам, — сказал Ланда с лёгкой улыбкой, приглашая её к столу, — Надеюсь, получилось съедобно. Кулинария не моя сильная сторона, но я старался. Ужин был простым. Жареная рыба, овощи, хлеб, вино. Но приготовленным с заботой, с вниманием к деталям, Марго ела и думала о том, как странно видеть штандартенфюрера СС, стоящего у плиты и готовящего ужин, как это противоречит образу холодного охотника, который был у неё в голове. Они разговаривали. Не о работе, не о войне, не о политике, а о простых вещах, о жизни до войны, о книгах, которые любили, о музыке, которую слушали, о местах, где бывали, и разговор тёк легко, естественно, как будто они были не враги, не охотник и жертва, а просто два человека, которым нравится общество друг друга. Ланда рассказывал о своём детстве в Австрии, о маленьком городке в Тироле, где он вырос, о горах, которые окружали этот город, о лыжах, на которых он катался с пяти лет, о первой любви, девочке с золотыми косами, которая разбила ему сердце в шестнадцать, уехав в Вену и не ответив ни на одно письмо. Марго слушала, и видела в нём не офицера СС, а мальчика из Тироля, который катался на лыжах и страдал от первой любви, и этот образ был таким человечным, таким тёплым, что хотелось забыть о войне, о форме, о том, что разделяло их.       — А вы? — спросил Ланда, наливая ещё вина, — Расскажите о себе. О настоящей себе, не о той Марго Новак, чья биография записана в досье, а о той, которая сидит сейчас передо мной. И Марго рассказывала. Осторожно, выбирая слова, не выходя за рамки легенды, но вкладывая в легенду правду своих чувств, правду своего характера, и получалось что-то среднее между ложью и правдой, между выдумкой и реальностью. Она рассказывала о Париже, который любила, о книжных лавках на набережных, где можно было часами бродить, листая старые книги, о Люксембургском саде, где она любила сидеть на скамейке и смотреть на фонтан, о маленьких кафе в Латинском квартале, где до войны подавали лучший кофе в городе. Ланда слушал, и в глазах его было что-то, чего Марго не могла прочитать до конца. Интерес? Восхищение? Нечто большее?       — Знаете, что я понял за эти месяцы нашего знакомства? — сказал он, когда ужин закончился, и они сидели в гостиной у камина, хотя огня в нём не было, только свечи, которые бросали мягкий свет на стены, — Вы не такая, как остальные. Не просто секретарша, которая печатает документы и разносит кофе. Вы... сложная. Как хорошая книга, которую нужно читать медленно, вдумчиво, возвращаясь к страницам, чтобы понять скрытые смыслы. Марго сидела на диване, держа бокал вина, и чувствовала, как внутри всё сжимается от его слов, от его взгляда, от близости, которая была между ними сейчас, физической и эмоциональной.       — А вы, — сказала она тихо, — Не такой, как я думала. Когда мы встретились, я видела в вас только... хищника. Опасного, беспощадного. Но теперь вижу больше. Вижу человека. И это... это сбивает с толку. Ланда пересел ближе, и расстояние между ними на диване сократилось до нескольких сантиметров. Марго чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, видела, как в свете свечей его глаза кажутся не серыми, а почти золотыми.       — Сбивает с толку нас обоих, — прошептал он, и рука его поднялась, коснулась её щеки, лёгкое прикосновение, почти невесомое, но от него по коже побежали мурашки, — Потому что это не должно было случиться. Между нами не должно было быть ничего, кроме служебных отношений. Но случилось. И я не знаю, что с этим делать. Марго закрыла глаза, чувствуя его прикосновение, и внутри шла борьба между желанием откинуться назад, прервать контакт, сохранить дистанцию, и желанием наклониться вперёд, сократить расстояние, позволить случиться тому, что должно было случиться.       — Я тоже не знаю, — призналась она, открывая глаза и глядя прямо на него, — Это неправильно. Опасно. Безумно. Но я не могу... не могу остановить это. Он наклонился ближе, и губы его были в миллиметре от её губ. Момент этот растянулся в вечность, секунда стала часом, и Марго чувствовала, как сердце бьётся так громко, что, казалось, он слышит каждый удар. Но поцелуя не произошло. Ланда отстранился в последний момент, встал, отошёл к окну. Спина его была напряжённой, и руки сжаты в кулаки, и Марго видела, что он боролся с собой, с желанием, с чувствами, которые угрожали выйти из-под контроля.       — Извините, — сказал он, не оборачиваясь, — Это было... неуместно. Я не должен был. Вы мой подчинённый. Я ваш начальник. Между нами не может быть... того, что чуть не случилось. Простите. Марго встала, подошла к нему, остановилась рядом, и они стояли у окна, глядя на ночной Париж, и не касались друг друга, но между ними было такое напряжение, такое притяжение, что казалось, воздух между ними наэлектризован.       — Вы правы, — сказала она тихо, — Этого не должно было случиться. Но правда в том, что уже случилось. Может быть, не физически. Но... в другом смысле. Мы уже перешли черту. И не знаю, можно ли вернуться обратно.       — Я тоже не знаю. Они стояли в молчании, и Париж спал за окном, и где-то далеко шла война, и мир рушился, и всё менялось с каждым днём, но в этот момент, в этой комнате, было только двое — мужчина и женщина, враги по определению, которые чувствовали друг к другу то, чего не должны были чувствовать. И оба знали, что это кончится плохо. Не может кончиться хорошо. Но не могли остановиться.       Передышка закончилась резко, как обрывается сон от громкого звука, как свет гаснет при внезапном отключении электричества. Через неделю после того ужина в квартире Ланды в офис пришли новости. Войска антигитлеровской коалиции наступали во Франции после успешной высадки в Нормандии месяц назад, немецкие войска отступали, хотя и медленно, сопротивляясь каждый километр, и по Парижу поползли слухи о том, что освобождение близко, что скоро, может быть, уже через месяц или два, американцы и британцы войдут в город, и оккупация закончится. Эти слухи, конечно, не говорили вслух в немецких административных зданиях, но все их слышали, все знали, и атмосфера в офисе изменилась, стала напряжённее, нервознее, пропиталась той особенной паранойей, которая бывает у людей, чувствующих, что их мир рушится, что власть ускользает из рук, что конец близко. Проверки усилились. Облавы на подозреваемых в связях с Сопротивлением проходили почти каждый день. Аресты стали обычным делом. Люди исчезали. Сегодня работал рядом с тобой, завтра стол пустой, и никто не задаёт вопросов, потому что задавать вопросы опасно. Ланда был завален работой, он исчезал на целые дни, появлялся в офисе только поздно вечером, уставший, с красными от недосыпа глазами, хватал документы, отдавал приказы и снова уезжал, и Марго видела его всё реже, и каждая встреча была краткой, официальной, без намёка на ту близость, которая была между ними в тот вечер в его квартире. И она понимала почему. Война не давала времени на личное. Война требовала всего внимания, всех сил, всех ресурсов. И Ланда был профессионалом, который знал, как расставлять приоритеты. Но было и другое. Она видела это в его глазах, когда их взгляды встречались на мгновение в коридоре или когда он проходил мимо её стола, что-то новое, что-то, чего не было раньше. Подозрение, которое вернулось, недоверие, которое он подавлял, но которое всё равно прорывалось наружу.       «Он снова проверяет меня, — поняла Марго с холодком внутри, — Тот вечер, та близость, те разговоры. Он всё ещё помнит, что я совершила ошибку в театре, тот странный момент с переводом с французского на французский, который он заметил и не забыл. И теперь, когда война поворачивается, когда напряжение растёт, когда нужно вычистить всех агентов перед наступлением, он возвращается к своей роли. К роли охотника. И я снова жертва. Несмотря на всё, что было между нами». Он начал задавать вопросы, небрежно, как бы между делом, но Марго знала, что за каждым вопросом стоял расчёт, проверка, попытка найти несоответствие.       — Мадемуазель Новак, вы говорили, что ваша тётя жила в пятнадцатом округе. На какой улице именно?       — Мадемуазель Новак, напомните, в каком году умерли ваши родители? В тридцать седьмом или тридцать восьмом? Что-то запамятовал.       — Мадемуазель Новак, вы работали секретаршей до войны. В какой фирме? Как звали вашего начальника там? Вопросы были простыми, безобидными, но Марго чувствовала, как за каждым из них стоит ловушка, как Ланда проверяет, помнит ли она детали легенды, не запутается ли, не скажет ли что-то, что противоречит тому, что говорила раньше. И она отвечала, спокойно, уверенно, потому что знала легенду наизусть, потому что репетировала её сотни раз, потому что каждая деталь была записана в памяти так же надёжно, как записаны законы физики, но внутри всё сжималось от понимания того, что игра возобновилась, что передышка закончилась, что Ланда снова охотник, а она снова добыча.       «Он защитил меня от Краузе. Открылся мне. Показал человека. Но это не значит, что он доверяет. Это не значит, что он перестал подозревать. Может быть, он даже специально защитил, чтобы я расслабилась, чтобы начала доверять, чтобы отпустила контроль. А теперь, когда я привязалась, когда начала чувствовать... то, что чувствую... он снова нападает. Проверяет. Охотится. Потому что это его работа. Потому что он профессионал. Потому что чувства не мешают ему делать то, что он должен делать». Встреча с Мишелем произошла в середине июля, в том же парке Монсо, на той же скамейке у пруда, где они встречались всегда, и Мишель выглядел озабоченным, напряжённым. Марго сразу поняла, что новости будут плохими.       — Ситуация меняется, — сказал он тихо, делая вид, что читает газету, — Союзники наступают. Немцы паникуют. Начинают зачистку. Аресты, допросы, расстрелы. За последний месяц мы потеряли семнадцать агентов только в Париже. Семнадцать. Это катастрофа. Марго слушала, и внутри всё холодело.       — У Центра есть задание. Срочное. Критически важное. Нужно достать документы из штаба Абвера. Планы по эвакуации немецкого командования из Парижа в случае прорыва союзников. Если мы получим эти планы, сможем спланировать операцию по захвату или уничтожению высшего руководства немецкой разведки во Франции.       — Где эти документы?       — В сейфе. В кабинете генерал-майора Шпайделя. Здание на площади Согласия. Охрана усиленная. Проникнуть почти невозможно. Но у нас есть план. Мишель объяснил план — сложный, многоступенчатый, с десятком точек отказа, где что-то могло пойти не так, и Марго слушала и понимала, что это самоубийственная миссия, что шансы вернуться живой минимальны, но понимала также, что отказаться нельзя, что если документы действительно так важны, то риск оправдан.       — Проблема в том, — добавил Мишель, — Что ты сейчас под особым вниманием. Ланда наблюдает за тобой. Мы видели. Он снова проверяет. Задаёт вопросы. Это усложняет операцию. Если он заметит что-то странное в твоём поведении, если засечёт, что ты куда-то ходила, где не должна была быть...       — Я справлюсь, — сказала Марго тверже, чем она чувствовала себя внутри, — Скажите, когда и что делать.       — Послезавтра. В субботу. Детали получишь завтра. Будь готова. И, Марго... — Мишель замолчал, потом добавил тихо, — Будь осторожна. Очень осторожна. Ланда не дурак. Если он играет с тобой, если специально усыпляет бдительность, то сейчас самое опасное время. Он ждёт ошибки. Не дай ему этой ошибки. Мишель ушёл, и Марго осталась сидеть на скамейке, глядя на уток в пруду, и думала о том, что жизнь её превратилась в балансирование на лезвии ножа. С одной стороны Ланда, который охотится, проверяет, ждёт промаха, с другой — Центр, который даёт задания всё более опасные, всё более рискованные, и посередине она, которая должна выполнять задания, не привлекая внимания охотника, и это было почти невозможно, но должна была попытаться, потому что другого выбора не было.       «И самое страшное, — думала она, — Что я не знаю больше, на чьей он стороне. Своей роли охотника? Или той стороны, которую показал мне в своей квартире, когда был просто человеком, а не офицером СС? Играет ли он со мной, усыпляя бдительность, чтобы я допустила ошибку? Или действительно чувствует то, что чувствовал в тот вечер? И можно ли чувствовать что-то к человеку и одновременно охотиться на него?» Ответа не было. Только неопределённость. Только страх. Только понимание того, что следующие дни решат всё. Либо она выполнит задание и выживет, либо допустит ошибку и погибнет, и Ланда будет тем, кто поймает её, допросит, возможно, лично будет присутствовать при казни. И это было невыносимо, думать о том, что человек, к которому она испытывает... чувства, название которым она всё ещё отказывалась давать... может стать её палачом. В пятницу вечером, когда все разошлись и офис опустел, Марго осталась допоздна. Не потому что нужно было работать, а потому что Мишель передал через контакт, что детали задания будут переданы сегодня, в записке, спрятанной в книге в букинистической лавке на набережной Сены. Она вышла из здания в половине восьмого, прошла по набережной, нашла нужную лавку. Маленькую, тесную, заваленную книгами до потолка, где пахло старой бумагой и пылью. Нашла книгу, которую указал Мишель, томик Бодлера, потрёпанный, с загнутыми углами, и внутри, между страниц, была записка, написанная мелким почерком на тонкой бумаге. Марго прочитала быстро, запомнила время, место, последовательность действий, имена контактов, коды для связи и сожгла записку, как было велено, швырнув её в урну на улице, где она сгорела за несколько секунд, превратившись в пепел. Задание было сложным, опасным, требовало точности и удачи в равных пропорциях. Марго шла домой и мысленно репетировала каждый шаг, каждое действие, готовясь к завтрашнему дню. Но когда она поднималась по лестнице к своей квартире, с ключом в руке, готовая открыть дверь, она почувствовала, что кто-то есть на площадке, в тени. Сердце ёкнуло. Рука метнулась к сумочке, где лежала капсула, последнее средство на случай ареста.       — Не бойтесь, мадемуазель Новак. Это я. Голос Ланды. Он вышел из тени, и при свете единственной лампочки на площадке Марго увидела его лицо, усталое, серьёзное, и в глазах было что-то, чего она не могла прочитать.       — Господин штандартенфюрер, — произнесла она слегка дрожащим от испуга голосом, который ещё не прошёл, — Что вы делаете здесь? Как вы узнали мой адрес?       — Я знаю адреса всех своих подчинённых, — ответил он просто, — И я пришёл, потому что нам нужно поговорить. Серьёзно поговорить. Можно войти? Это был приказ, облечённый в форму просьбы. Марго открыла дверь, впустила его, и Ланда вошёл в её маленькую комнату. Одну комнату, которая была одновременно спальней, гостиной и кухней, скромно обставленную, с минимумом вещей, как живут люди, готовые в любой момент исчезнуть, не оставив следов. Он осмотрелся быстро, профессионально, взглядом человека, который умеет замечать детали. Марго видела, как он фиксирует отсутствие личных вещей, фотографий, писем, всего того, что обычно есть у людей, живущих на одном месте годами.       — Вы живёте как солдат в казарме, — заметил он, — Или как человек, готовый бежать в любой момент. Почему, мадемуазель Новак?       — Потому что это оккупированный город, — ответила Марго, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — Никогда не знаешь, что будет завтра. Лучше быть готовой ко всему. Ланда кивнул, принимая объяснение, но в глазах его читалось сомнение. Он сел на единственный стул, который был в комнате, и Марго осталась стоять, не зная, что делать, как себя вести, потому что Ланда в её комнате, в её личном пространстве, был нарушением всех правил, всех границ, и это было одновременно пугающе и волнующе.       — Я пришёл предупредить вас, — сказал Ланда серьёзно, без намёка на ту теплоту, которая была между ними в его квартире, — Ситуация в городе накаляется. Аресты усиливаются. Мы вычищаем агентов перед их наступлением. Гестапо, Абвер, СД — все работают круглосуточно. Если вы... если у вас есть какие-то связи с Сопротивлением, какие-то контакты, которые могут быть опасны, сейчас самое время разорвать их. Потому что мы найдём. Обязательно найдём. И тогда я не смогу защитить вас. Понимаете? Марго смотрела на него, и внутри всё сжималось от понимания того, что это было предупреждение, возможно, последнее предупреждение, которое он мог дать, не нарушая свой долг.       — У меня нет связей с Сопротивлением, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, и ложь прозвучала как правда, потому что она научилась лгать мастерски, — Я просто секретарша. Ланда смотрел на неё долго, изучающе, и Марго выдерживала взгляд, не моргала, не отводила глаз, и между ними было напряжение, почти физическое, как будто воздух между ними был наэлектризован.       — Я хочу вам верить, — сказал он наконец, голосе прозвучала боль, настоящая боль человека, который хочет верить, но не может, не до конца, — Хочу верить, что вы та, за кого себя выдаёте. Хочу верить, что тот вечер в моей квартире, те разговоры, та близость между нами — всё это было настоящим, а не игрой. Но я не могу. Не до конца. Потому что я видел слишком много обманов. Слишком много агентов, которые играли роли так хорошо, что даже я не мог отличить ложь от правды. Он встал, подошёл к ней, и они стояли лицом к лицу, расстояние между ними было таким маленьким, что Марго чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание.       — Если вы лжёте мне, если вы не та, за кого себя выдаёте, — прошептал он, и голос его был полон той же боли, что и раньше, — То, пожалуйста, прекратите. Сейчас. Пока не поздно. Потому что если я узнаю правду, если поймаю вас... я не смогу остановиться. Я буду вынужден сделать то, что должен сделать. Арестовать. Допросить. Передать трибуналу. И это убьёт меня. Понимаете? Убьёт. Потому что я не хочу. Боже, как я не хочу. Марго смотрела на него, и слёзы застилали глаза, потому что она видела, что он говорит правду, что он действительно не хочет, что он разрывается между долгом и чувствами, между тем, что должен делать, и тем, что хочет делать, и этот разрыв причиняет ему боль.       — Я не лгу вам, — прошептала она, правда и ложь одновременно, потому что она лгала о том, кто она такая, но не лгала о том, что чувствовала, — То, что между нами... это настоящее. Я не играю. Не в этом. Ланда закрыл глаза, и на лице его была видна борьба с собой, с желанием поверить, со страхом поверить, потому что вера может привести к предательству, к боли, к разрушению всего, во что он верил.       — Тогда будьте осторожны, — сказал он, открывая глаза и отступая на шаг, — Очень осторожна. Потому что я не единственный, кто охотится. И если кто-то другой поймает вас... я не смогу помочь. Не смогу защитить. Понятно?       — Понятно. Он пошёл к двери, и Марго смотрела ему вслед, внутри всё кричало: останься, не уходи, останься со мной, потому что завтра я могу умереть, и я хочу провести эту ночь не одна, а с тобой, но вслух она не сказала ничего, просто стояла и смотрела, как он открывает дверь.       — Мадемуазель Новак, — сказал он, обернувшись на пороге, и в глазах его было что-то, что заставило сердце Марго биться быстрее, — Что бы ни случилось дальше... знайте, что тот вечер в моей квартире был для меня... важным. Очень важным. И я не жалею ни о чём. Даже если всё это окажется ложью. Даже тогда. Дверь закрылась за ним, и Марго осталась одна в своей комнате. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, наконец полились, и она плакала — от страха, от боли, от невозможности того, что чувствовала, от понимания того, что завтра может стать последним днём, и что человек, которого она... которого она любила, да, любила, потому что отрицать это больше было бессмысленно... этот человек может стать тем, кто поймает её, допросит, убьёт. И это было самой жестокой иронией этой войны. Что враги могли любить друг друга, но любовь не спасала, не защищала, не меняла ничего, потому что долг был сильнее любви, война была сильнее чувств, и в конце концов все умирали, любящие и нелюбящие, правые и виноватые, потому что война не делала различий.