Глава XII. Цена игры

      Суббота началась с того тяжёлого, давящего ощущения, которое бывает у людей накануне чего-то неизбежного и опасного, когда знаешь, что вечером придётся сделать то, от чего может зависеть жизнь и смерть, и весь день до этого момента становится мучительным ожиданием, часы тянутся как годы, минуты застывают в вязкой субстанции времени, которое одновременно и летит слишком быстро, приближая момент истины, и ползёт невыносимо медленно, растягивая агонию предвкушения. Марго проснулась рано, хотя спала плохо, урывками, просыпаясь от каждого шороха за окном, от каждого скрипа половиц в коридоре, от собственных кошмаров, в которых она снова и снова проваливала задание, попадалась, оказывалась в руках гестапо или, что было страшнее, в руках Ланды, который смотрел на неё с таким выражением боли и разочарования, что проснувшись, она обнаруживала, что плачет, и слёзы мокрыми дорожками текут по щекам на подушку. Она встала, умылась холодной водой, пытаясь прогнать остатки сна и страха, оделась в простое тёмное платье, которое не привлекало внимания и в котором можно было двигаться свободно, без стеснения, что было важно для того, что предстояло сделать вечером, и села у окна с чашкой суррогатного кофе, который был похож на настоящий кофе примерно так же, как картонная декорация похожа на настоящее здание. И смотрела на улицу, где Париж входил в свой обычный субботний ритм, люди выходили из домов, торопились по делам, и никто из них не знал, что сегодня вечером одна из этих обычных парижанок попытается проникнуть в здание немецкого командования и украсть секретные документы, рискуя жизнью ради информации, которая, может быть, спасёт десятки других жизней, а может быть, и не спасёт, потому что на войне никогда не знаешь наверняка, какая информация окажется полезной, а какая останется просто бумагами в архиве. План был прост в теории и чудовищно сложен на практике. Проникнуть в здание на площади Согласия через чёрный ход, который контролировал их человек, старый консьерж по имени Жак, работавший там с довоенных времён и согласившийся помогать Сопротивлению после того, как гестапо расстреляло его сына за участие в подпольной газете. Подняться на третий этаж, где находился кабинет генерал-майора Шпайделя, вскрыть сейф, сфотографировать документы о планах эвакуации немецкого командования и выйти тем же путём, не оставив следов, не вызвав подозрений, не попавшись ни одному из патрулей, которые ходили по зданию даже ночью, потому что немцы были параноиками и доверяли только постоянному контролю, постоянной бдительности, постоянному присутствию вооружённых людей, готовых стрелять при малейшем намёке на опасность. Марго знала план наизусть, репетировала его мысленно весь день, представляя каждый коридор, каждую лестницу, каждую дверь, которую придётся пройти, каждый поворот, где можно столкнуться с патрулём, и с каждым повторением в голове план казался всё более невыполнимым, всё более безумным, и она спрашивала себя, не в последний раз ли она видит этот рассвет, этот день, этот город, который любила, несмотря на оккупацию, несмотря на свастики на зданиях, несмотря на немецких солдат на улицах, любила той странной любовью, которая бывает к месту, где прошла значительная часть жизни, где каждая улица связана с воспоминаниями, где даже камни мостовых кажутся родными. Проверила оборудование. Маленькую камеру Minox, которую прятала в потайном кармане подкладки сумочки, отмычки, которые лежали в другом кармане, завёрнутые в мягкую ткань, чтобы не звенели, нож, тонкий, острый, который носила в чулке, примотанным к внутренней стороне бедра тонкой полоской ткани, и который, как она надеялась, не понадобится, но который обязательно должен был быть, потому что на такие операции нельзя идти безоружной, нельзя полагаться только на удачу и осторожность, нужно быть готовой защищаться, если придётся, хотя использование ножа означало бы провал операции, шум, кровь, невозможность выйти незамеченной. И ещё была капсула. Маленькая стеклянная капсула с цианидом, которую она тоже всегда носила с собой, зашитую в подкладку пояса, и которая была последним средством, последним выходом на случай, если всё пойдёт не так, если поймают, если не будет возможности убежать, и тогда нужно будет просто раскусить стекло, и через тридцать секунд смерть придёт, быстрая, почти безболезненная, лучшая из возможных смертей в ситуации, когда альтернатива — это пытки в гестапо, долгие дни или недели агонии, прежде чем наступит конец.       «Не думай об этом, — приказывала она себе, пытаясь прогнать мысли о капсуле, о пытках, о смерти, — Думай о задании. О плане. О том, что нужно сделать. Шаг за шагом. Сосредоточься. Это просто работа. Просто ещё одна операция. Ты делала такое раньше. Справишься и сейчас». Но была и другая мысль, которую она пыталась не допускать в сознание, но которая всё равно пробиралась туда, как вода просачивается сквозь трещины в плотине. Мысль о Ланде, о том, что он наблюдает за ней, что он подозревает, что любая ошибка, любое отклонение от обычного поведения может привлечь его внимание, и тогда всё закончится не сегодня вечером в здании Абвера, а в понедельник утром в его кабинете, где он задаст вопросы, на которые у неё не будет ответов, где он посмотрит на неё тем взглядом, который означает, что игра окончена, что он знает, что маски сброшены, и теперь остаётся только арест, допрос, приговор. «Он не должен узнать. Никогда не должен узнать. Даже если всё остальное рухнет, даже если меня поймают другие, не он. Пусть кто угодно, только не он. Потому что если он узнает... если он будет тем, кто арестует меня, допросит, приговорит... я не перенесу этого. Лучше пуля в голову от незнакомого немецкого солдата, чем смотреть в его глаза и видеть там разочарование, боль, ярость от предательства». День тянулся бесконечно. Она пыталась читать, но не могла сосредоточиться на тексте, буквы расплывались перед глазами, строчки путались, смысл ускользал, пыталась есть, но еда не лезла в горло, комок стоял там, мешая глотать, пыталась спать, но сон не шёл, только забытьё, полудрёма, в которой сознание продолжало работать, прокручивая план снова и снова, ища слабые места, точки отказа, места, где что-то могло пойти не так. К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая Париж в золотисто-розовые тона последних летних дней, Марго оделась в чёрное. Чёрная юбка, чёрная блузка, чёрный лёгкий жакет, чёрные туфли на низком каблуке, в которых можно было бегать, если придётся. И вышла из дома. Город встретил её обычными вечерними звуками, людьми, которые возвращались домой после работы, смехом детей, играющих во дворах, лаем собак, далёким гудком автомобиля, и всё это было таким нормальным, таким мирным, что казалось невероятным, что через несколько часов она будет красться по коридорам немецкого штаба, рискуя жизнью ради нескольких листов бумаги. Жак ждал её у чёрного хода ровно в девять вечера, как и было условлено. Старый человек со согбенной спиной и лицом, изборождённым морщинами, в котором читалась вся боль, все потери, все годы войны и оккупации. Когда Марго подошла, он кивнул коротко, без слов, потому что слова были лишними, оба знали, зачем она здесь, оба знали, что каждое слово — это риск, что чем меньше говорят, тем меньше шансов быть услышанными. Он открыл дверь старым ключом, который скрипнул в замке так громко, что Марго показалось, этот звук слышен на всю площадь Согласия, но на самом деле он был тихим, почти неразличимым на фоне городского шума. Они вошли в тёмный коридор, где пахло сыростью, старой краской и чем-то ещё, чем-то неопределённым, что есть во всех старых зданиях. Запахом времени, истории, сотен людей, проходивших здесь за десятилетия. Жак повёл её по коридору, мимо подсобных помещений, мимо кладовок, мимо дверей, за которыми что-то бормотали. Может, радио, может, разговор охранников. Марго шла за ним, ступая осторожно, стараясь не шуметь, контролируя каждое движение, каждый вдох, потому что здесь, в этом здании, полном немцев, полном опасности, любой звук мог стать последним. Лестница на третий этаж была узкой, крутой, служебной лестницей, по которой поднимались уборщики и технический персонал, и Жак остановился у её подножия, прошептал:       — Третий этаж, направо, третья дверь. Патруль ходит каждые двадцать минут. Сейчас только прошли. У вас есть время. Семнадцать минут. Не больше. Марго кивнула, сжала его руку. Благодарность, которую невозможно выразить словами. И пошла вверх, поднимаясь по ступенькам быстро, но бесшумно, как кошка, как тень, как призрак, и сердце билось так громко, что казалось, оно слышно на всю лестницу, но это была иллюзия, всего лишь кровь, пульсирующая в ушах, всего лишь адреналин, который заливал тело, готовя к действию, к бегству, к бою, если понадобится. Третий этаж встретил её тишиной. Длинный коридор с дверями по обе стороны, тусклый свет единственной лампочки под потолком, ковровая дорожка, которая глушила звуки шагов, и портреты на стенах — фюрер, Геббельс, Гиммлер, все эти люди, чьи решения определяли судьбы миллионов, чьи приказы убивали, разрушали, калечили, и Марго прошла мимо этих портретов, не глядя на них, потому что смотреть было противно, было невыносимо видеть эти лица, которые для одних были символом силы и величия, а для других — символом зла, разрушения, конца мира, каким они его знали. Третья дверь справа. Табличка: «Generalmajor Speidel». Массивная дубовая дверь, запертая, но замок был простым, старым, и отмычки, которыми Марго научилась пользоваться ещё в Москве, на курсах подготовки агентов, справились за минуту, может, даже меньше. Замок щёлкнул, открываясь, и дверь поддалась. Марго вошла в кабинет, закрыла дверь за собой и на несколько секунд прислонилась к ней спиной, закрыла глаза, позволила себе выдохнуть.       «Половина пути пройдена. Теперь сейф. Документы. Фотографии. И выйти. Пятнадцать минут. Максимум». Кабинет был большим, роскошно обставленным. Массивный письменный стол из тёмного дерева, кожаные кресла, книжные шкафы вдоль стен, карты на стенах, флаг со свастикой в углу, и запах сигар, дорогого табака, который въелся в обивку мебели, в шторы, в воздух самого помещения. Сейф был в углу, за портретом фюрера, который, как оказалось, был на петлях и откидывался, открывая серый металлический ящик с кодовым замком. Старая модель, немецкая, надёжная, но Центр раздобыл код через свои каналы, через кого-то, кто имел доступ, и Марго набрала цифры — 23-56-18 — медленно, аккуратно, боясь ошибиться, боясь, что код неправильный, что сейчас сработает сигнализация или, ещё хуже, замок заблокируется, и тогда всё было зря. Но замок щёлкнул, дверца открылась, и внутри, аккуратно сложенные на полках, лежали папки, документы, карты. Марго достала Minox, начала фотографировать. Быстро, методично, переворачивая страницы, нажимая на спуск затвора, слыша тихие щелчки камеры, которые казались ей оглушительными, хотя на самом деле были почти беззвучными. Страница за страницей, документ за документом, информация переносилась на плёнку. Планы эвакуации, списки офицеров, которые должны были покинуть Париж в случае прорыва союзников, маршруты, даты, детали, всё то, что Центр хотел получить, всё то, ради чего стоило рисковать. Десять минут прошло. Пятнадцать страниц сфотографировано. Ещё немного. И тут она услышала звук. За дверью. В коридоре. Шаги. Не тяжёлые шаги патруля, не мерный ритм солдат, идущих строем, а лёгкие, быстрые шаги одного человека, который шёл по коридору, приближался, и Марго замерла, сжимая камеру в руке, не дыша, слушая, надеясь, что шаги пройдут мимо, что человек идёт куда-то ещё, не сюда, не в этот кабинет. Но шаги остановились. Прямо у двери. Ручка начала поворачиваться.       «Боже. Нет. Только не сейчас». Марго метнулась к шторам, спряталась за ними, прижалась к стене, и тяжёлые бархатные шторы окутали её, скрывая от взгляда, но не полностью, если человек подойдёт близко, он увидит, обязательно увидит. Дверь открылась, и в кабинет вошёл молодой офицер. Совсем молодой, лет двадцати, не больше, с детским лицом, на котором ещё не было той жёсткости, той выжженности, которая появляется у солдат после первых месяцев на фронте, с аккуратно причёсанными светлыми волосами, в безупречной форме лейтенанта. Он вошёл, закрыл дверь за собой и пошёл к столу, очевидно, что-то забыл и вернулся за этим, а Марго стояла за шторами, не дыша, не шевелясь, молясь всем богам, в которых не верила, чтобы он не подошёл к окну, не посмотрел в сторону штор. Лейтенант взял что-то со стола — папку, — перелистал страницы, проверяя, что это то, что ему нужно, и повернулся, собираясь уходить. Марго уже начала выдыхать с облегчением, думая, что пронесло, что он уйдёт, не заметив ничего странного. Но тут его взгляд упал на сейф. Открытый сейф, дверца которого была распахнута, портрет фюрера откинут, документы видны внутри. Лейтенант замер, и на лице его появилось выражение удивления, которое быстро сменилось пониманием, тревогой, и он сделал шаг к сейфу, потом остановился, оглянулся по кабинету, словно почувствовал, что здесь кто-то есть, что он не один. И увидел край её туфли, выглядывающий из-под шторы. Его глаза расширились, рот открылся, чтобы закричать, поднять тревогу, позвать охрану. И Марго действовала. Не думая. Не взвешивая. Инстинкт, отточенный годами тренировок, взял контроль, и она выскочила из-за шторы, метнулась к нему, и нож, который был примотан к её бедру, оказался в руке. Она ударила. Быстро, точно, как учили, в горло, туда, где проходит сонная артерия, где смерть приходит за секунды. Лезвие вошло легко, почти без сопротивления, в мягкую плоть, и кровь брызнула. Горячая, алая. Забрызгала ей руки, лицо, одежду. Лейтенант схватился за горло, глаза его были полны удивления, страха, непонимания. Как? Почему? Кто? Он пытался говорить, но из горла вырывалось только хрипение, булькающий звук крови, заливающей дыхательные пути, и он упал на колени, потом на бок, и кровь продолжала течь, образуя лужу на дорогом персидском ковре, и Марго стояла над ним, держа окровавленный нож, и смотрела, как он умирает. Это заняло меньше минуты. Может быть, тридцать секунд. Может, сорок. Но для Марго это была вечность. Она видела, как гаснет свет в его глазах, как уходит жизнь, как тело, которое секунду назад было живым, движущимся, дышащим, становится просто куском мяса, неподвижным, холодным, мёртвым. Она видела его лицо, совсем молодое, почти детское, и думала:       «У него, наверное, была мать. Может быть, любимая девушка. Может быть, мечты о будущем, планы, надежды. А теперь ничего. Только труп на полу и кровь, которая медленно впитывается в ковёр». Тошнота поднялась из желудка, забилась в горле, и Марго едва сдержалась, чтобы не вырвать прямо здесь, прямо на этом ковре, рядом с телом человека, которого она только что убила. Первого невинного человека, да вообще человека в целом, которого она убила за всю свою службу в разведке. Он был просто мальчиком, который оказался не в том месте не в то время, который вошёл в кабинет за забытой папкой и увидел то, чего не должен был видеть, и теперь заплатил жизнью за эту случайность.       «Я убийца. Настоящая убийца. Не агент, выполняющий задание. Не солдат, убивающий врага. Убийца, которая зарезала невинного человека, чтобы спасти свою шкуру». Но времени на моральные терзания не было. Патруль мог прийти в любую минуту. Нужно было заканчивать. Марго вытерла нож о штору, не лучшая идея, но другого не было, спрятала его обратно, закончила фотографировать оставшиеся документы, положила всё обратно в сейф, закрыла дверцу, повернула портрет фюрера на место. Тело. Что делать с телом? Прятать было бесполезно, его найдут завтра утром, максимум. Но можно было выиграть время. Затащила его за шкаф, где оно не будет видно сразу при входе. Окровавленный ковёр прикрыла креслом, пододвинув его так, чтобы пятно не бросалось в глаза. Не идеально. Но лучше, чем ничего. Проверила себя. Кровь на руках, на лице, на одежде. Вытерла руки и лицо платком, засунула его в карман. Жакет пришлось снять, на нём были брызги, слишком заметные. Оставила его в шкафу, надеясь, что никто не обратит внимания. Блузка тоже была в пятнах, но не так заметно в тусклом свете коридора. Придётся рискнуть. Вышла из кабинета, заперла дверь, спустилась по лестнице. Быстро, но не бегом, контролируя панику, которая грозила захлестнуть разум, парализовать тело. Жак ждал внизу, и когда увидел её лицо, её руки, на которых всё ещё были следы крови, несмотря на попытки их стереть, в глазах его мелькнул ужас, понимание, но он не сказал ни слова, просто кивнул и открыл дверь, выпустил её в ночь. Марго шла по тёмным улицам Парижа, и руки дрожали, и ноги еле держали, и в голове крутилась одна мысль, настойчивая, мучительная:       «Я убила его. Убила невинного. Ради чего? Ради нескольких листов бумаги. Ради информации, которая, может быть, спасёт жизни, а может, и не спасёт. Стоило ли оно того? Стоила ли его жизнь этой информации?» Ответа не было. Дома Марго рухнула на кровать и разрыдалась. Не плач, а какие-то судорожные всхлипы, которые разрывали грудь, делали дыхание болезненным, и слёзы текли, не останавливаясь, она и не пыталась их сдержать, не пыталась взять себя в руки, просто лежала и плакала. Перед глазами стояло лицо того лейтенанта, его удивлённые глаза, его открытый рот, из которого вместо крика вырвалось только хрипение. Она не спала всю ночь, лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и каждый раз, когда закрывала глаза, видела кровь, видела, как он падает, как умирает, и не могла остановить эти образы, не могла выкинуть их из головы.       «Он был немцем. Офицером вермахта. Врагом. Я не должна чувствовать вину за убийство врага». Но вина была. Тяжёлая, давящая, невыносимая. Потому что он не был врагом. Не был тем, кто охотился на неё, не был палачом, не был кем-то, кто заслуживал смерти. Он просто был. Жил. Дышал. И теперь не жил. Потому что она убила его. К утру она встала, умылась, посмотрела в зеркало и увидела там чужое лицо. Бледное, с запавшими глазами, с такими тёмными кругами под ними, что казалось, она не спала неделю, а не одну ночь. И это лицо было лицом убийцы, и она не узнавала себя в нём. Воскресенье прошло в тумане. Она вышла из дома, встретилась с Мишелем в условленном месте, передала плёнку, и когда он спросил: «Были проблемы?», она ответила коротко: «Свидетель. Пришлось убрать». Мишель кивнул, принимая это как часть работы, как неизбежное зло, которое случается на таких операциях:       — Жертвы неизбежны. Главное, что задание выполнено. Молодец. Но Марго не чувствовала себя молодцом. Чувствовала себя убийцей. И никакие слова Мишеля, никакие рациональные объяснения о том, что это была необходимость, что он мог поднять тревогу, что миссия была важнее одной жизни, не могли убрать эту тяжесть, этот груз, который лёг на душу и не собирался никуда уходить. Понедельник начался со слухов, которые разлетелись по офису ещё до того, как Марго успела сесть за свой стол.       — Слышали? В здании Абвера убийство!       — Лейтенанта Шмидта нашли мёртвым. Зарезанным. В кабинете генерал-майора.       — Говорят, это шпионы. Сопротивление. Пытались украсть документы.       — Нет, просто ограбление. Кто-то проник за ценностями.       — Какие ценности? Это был шпионаж. Очевидно же. Марго сидела за столом и слушала эти разговоры, внутри всё леденело, потому что началось расследование. И она знала, что рано или поздно оно дойдёт до неё, что Ланда будет допрашивать всех, кто мог иметь отношение. И придётся врать, смотреть ему в глаза и врать. И она не знала, хватит ли у неё сил на это, хватит ли выдержки, чтобы не сломаться под его взглядом, под его вопросами. К полудню стало известно, что расследование лично ведёт штандартенфюрер Ланда. Он приехал в здание Абвера утром, осмотрел место преступления, допросил охрану, консьержа, всех, кто был в здании в субботу вечером, и теперь составлял список подозреваемых, список тех, кто мог проникнуть в здание, кто имел мотив, кто обладал навыками.       — Он вызывает всех на допрос, — шептала Сюзетта, подойдя к столу Марго, — Всех сотрудников нашего офиса. Проверяет алиби. Спрашивает, где кто был в субботу вечером. Мари уже ходила. Говорит, он был как лёд. Холодный. Безжалостный. Задавал одни и те же вопросы по десять раз, проверяя, не изменится ли ответ. Марго кивнула, не доверяя своему голосу. Руки, лежащие на клавишах машинки, дрожали, и приходилось сжимать их, чтобы скрыть дрожь.       «Он придёт за мной. Обязательно придёт. Будет спрашивать. Проверять. И я должна быть готова. Должна держаться. Не показать страха. Не показать вины. Алиби у меня есть. Сюзетта подтвердит, что я была у неё. Мы договорились заранее. Он не сможет доказать обратное. Если только...» Если только он не найдёт каких-то улик. Если только никто не видел её входящей в здание или выходящей. Если только Жак не сломается под допросом. Слишком много «если». Слишком много точек отказа. После обеда пришёл Мюллер, младший офицер, который служил связным у Ланды, и объявил:       — Штандартенфюрер просит мадемуазель Новак зайти к нему в кабинет. Немедленно. Сердце ёкнуло, на мгновение остановилось, потом забилось так быстро, что стало трудно дышать. Марго встала, пригладила юбку дрожащими руками, пошла по коридору, и каждый шаг был как шаг на эшафот. Коллеги смотрели ей вслед с выражениями, в которых читалось сочувствие, любопытство, облегчение, что вызывают не их. Ланда сидел за столом, и когда она вошла, он не поднял глаз от документов, которые изучал. Это молчание, эта пауза были хуже любых слов, потому что давали время для страха, для предвкушения, для того, чтобы нервы натянулись до предела.       — Садитесь, мадемуазель Новак, — сказал он наконец, и голос его был официальным, холодным, таким, каким она не слышала его уже несколько недель, и это было возвращением к тому, что было в начале, к игре в охотника и жертву, к допросам и проверкам. Марго села, сложила руки на коленях, сжала пальцы, чтобы они не дрожали. Ланда отложил документы, посмотрел на неё, взгляд его был острым, пронзительным, взглядом человека, который умеет видеть ложь, который читает людей как открытые книги:       — Полагаю, вы слышали о том, что произошло в субботу вечером в здании на площади Согласия?       — Да, господин штандартенфюрер. Все говорят об этом.       — И что вы думаете об этом инциденте? Вопрос был странным, неожиданным. Не «где вы были», а «что вы думаете». Ловушка? Проверка?       — Думаю, это ужасно, — ответила Марго осторожно, — Молодой человек погиб. Это всегда трагедия.       — Действительно трагедия, — согласился Ланда, голосе прозвучало что-то, чего она не могла идентифицировать, — Лейтенант Шмидт был хорошим офицером. Перспективным. Ему было всего двадцать лет. Вся жизнь впереди. И вот. Мёртв. Зарезан в чужом кабинете, куда зашёл за забытой папкой. Не повезло, не правда ли? Оказался не в том месте не в то время. Каждое слово било как удар. Марго знала, он специально так говорит, наблюдая за её реакцией, проверяя, не дрогнет ли лицо, не изменится ли дыхание, не выдаст ли что-то, что она знает больше, чем должна знать.       — Да, не повезло, — повторила она ровным, спокойным голосом, будто говорит о чём-то, что не имеет к ней личного отношения.       — Где вы были в субботу вечером, мадемуазель Новак? Примерно между восемью и десятью часами вечера? Вот он. Вопрос, которого она ждала.       — У подруги. У Сюзетты. Мы ужинали вместе, разговаривали. Я вернулась домой около одиннадцати.       — Сюзетта Дюбуа? Ваша коллега?       — Да. Ланда кивнул, взял телефонную трубку, набрал номер — внутренний, офисный, — и через несколько секунд произнёс:       — Мадемуазель Дюбуа, не могли бы вы подойти в мой кабинет? Да, сейчас. Спасибо. Повесил трубку, посмотрел на Марго, и в глазах его читалось:       «Посмотрим, насколько хорошо вы подготовились». Сюзетта пришла через минуту, взволнованная, нервная, с выражением непонимания, зачем её вызвали, чего от неё хотят.       — Мадемуазель Дюбуа, — обратился к ней Ланда с той же холодной вежливостью, — Один вопрос. Где вы были в субботу вечером?       — У себя дома, господин штандартенфюрер, — ответила Сюзетта, и Марго увидела, как дрожат её руки, как она нервничает, и молилась, чтобы она не перепутала, не сказала что-то не то, — У меня была гостья. Марго. Мадемуазель Новак. Мы ужинали, разговаривали.       — Во сколько она пришла?       — Около восьми.       — Во сколько ушла?       — Поздно. Около одиннадцати.       — Вы уверены?       — Да, господин штандартенфюрер. Абсолютно уверена. Ланда смотрел на неё долго, изучающе, и Сюзетта краснела под этим взглядом, но держалась, не отводила глаз. Марго видела, как напряжены плечи подруги, как сжаты её руки, как она изо всех сил старается выглядеть естественно.       — Хорошо. Спасибо, мадемуазель Дюбуа. Можете идти. Сюзетта вышла, дверь закрылась за ней, и Ланда снова посмотрел на Марго:       — Алиби подтверждено. Казалось бы, всё в порядке.       — Казалось бы? — повторила Марго с тревогой, которую она не смогла полностью скрыть.       — Казалось бы, — повторил Ланда, и встал из-за стола, пошёл к окну, встал спиной к ней, — Но видите ли, мадемуазель Новак, у меня есть проблема. Я не верю в совпадения. Не верю в случайности. И когда вижу, что убийство в здании Абвера происходит ровно в то время, когда один из моих сотрудников, которого я подозреваю в... скажем так, нечестности, имеет алиби, подтверждённое подругой, которая тоже работает под моим началом, я начинаю задумываться: а не слишком ли это удобно? Не слишком ли это идеально? Он обернулся, посмотрел на неё, в глазах читалось обвинение, почти уверенность:       — Вы лжёте мне. И мадемуазель Дюбуа лжёт. Я знаю это. Чувствую. Но не могу доказать. Пока.       — Господин штандартенфюрер, я не...       — Не отрицайте, — перебил он резко, — Не оскорбляйте мой интеллект очевидной ложью. Я знаю, что вы лжёте. Я просто пока не знаю, как это доказать. Но я узнаю. Обязательно узнаю. И тогда... Он замолчал, не договорив, и это недоговорённое было страшнее любой озвученной угрозы.       — Можете идти. Пока. Но знайте. Я наблюдаю. Постоянно. Каждый ваш шаг. Каждое слово. Каждый взгляд. Одна ошибка, мадемуазель Новак. Всего одна. И я поймаю вас. Марго встала, пошла к двери, и ноги были ватными, еле держали.       — Мадемуазель Новак, — остановил её голос Ланды, когда она уже взялась за ручку двери. Она обернулась.       — Я надеюсь, что ошибаюсь, — сказал он тихо, с болью, с настоящей болью, — Надеюсь, что вы действительно были у мадемуазель Дюбуа. Надеюсь, что все мои подозрения просто паранойя. Потому что если я прав... если вы действительно то, что я думаю... это разобьёт мне сердце, прежде чем я буду вынужден арестовать вас. Марго не ответила. Просто вышла. Закрыла дверь. И только в коридоре позволила себе выдохнуть. Вечером все разошлись, и офис опустел, но Ланда задержался. Сидел в своём кабинете, изучая материалы расследования, и когда Марго проходила мимо, собираясь уходить, он вышел, остановил её:       — Мадемуазель Новак. У меня ещё несколько вопросов. Это не займёт много времени. Это был приказ. Она вернулась в кабинет, и он закрыл дверь, повернул ключ в замке. Звук этот отозвался в тишине громче, чем должен был, и Марго почувствовала, как внутри всё сжимается от понимания, что сейчас будет разговор, который выйдет за рамки официального допроса, будет чем-то более личным, более опасным. Ланда не сел за стол. Остался стоять, и Марго тоже стояла. Они смотрели друг на друга в тишине кабинета, освещённого только одной лампой на столе, бросающей длинные тени на стены.       — Вы знаете, что самое сложное в моей работе? — спросил он наконец, тихим, почти интимным голлосом, — Не поймать шпиона. Не раскрыть заговор. Не предотвратить теракт. Это всё техника. Навыки. Опыт. Самое сложное — это когда шпион оказывается кем-то, кого ты... кого ты не хочешь ловить. Кем-то, кто стал важным. Кем-то, к кому ты привязался, несмотря на все предупреждения разума, несмотря на долг, несмотря на всё. Он шагнул ближе, и Марго чувствовала, как напряжение между ними растёт, наполняет воздух электричеством.       — Вы понимаете, о чём я?       — Да, — прошептала она, потому что отрицать было бессмысленно, потому что он видел, знал, чувствовал.       — Тогда скажите мне правду, — он подошёл совсем близко, они стояли лицом к лицу, дыхание касалось её щеки, тёплое, и в глазах его читалась мольба, отчаяние, желание услышать то, что успокоит, что докажет, что он ошибается, — Были ли вы в здании Абвера в субботу вечером? Убили ли вы лейтенанта Шмидта? Работаете ли вы на Сопротивление? На русских? На кого-то ещё? Скажите мне. Пожалуйста. Я не арестую вас прямо сейчас. Обещаю. Просто скажите правду. Я хочу знать. Нужно знать. Марго смотрела в его глаза, и внутри шла борьба между желанием признаться, сбросить груз лжи, который давил все эти месяцы, и пониманием, что признание означает смерть, не только её, но и всех, кто с ней связан, всей сети, которую строили годами.       — Нет, — сказала она, и ложь прозвучала как правда, потому что она вложила в это слово всю убедительность, на которую была способна, — Я не была там. Не убивала. Не работаю ни на кого, кроме вас. Я просто секретарша. Ничего больше. Ланда смотрел на неё долго, изучающе, и Марго видела, как идёт борьба в нём самом, как он хочет поверить, хочет отпустить подозрения, но не может, не до конца.       — Я хочу вам верить, — прошептал он, — Боже, как я хочу. Рука его поднялась, коснулась её щеки, и прикосновение это было нежным, почти трепетным, таким контрастным к жёсткости допроса минуту назад.       — Но я не могу. Не могу просто поверить на слово. Потому что если я ошибусь, если пропущу вражеского агента, это будет предательством долга, присяги, всего, чему я служу. Его рука скользнула к её шее, обхватила её, не сжимая, просто держа, и Марго чувствовала тепло его ладони на своей коже, чувствовала пульс, бьющийся в его пальцах.       — Докажите мне, — прошептал он в отчаянии, — Докажите, что вы не враг. Дайте мне что-то, что позволит мне поверить, что позволит мне отпустить эти подозрения, потому что они убивают меня, понимаете? Убивают. Каждый день, каждую ночь я думаю: а что, если она? Что, если всё это время я играл с вражеским агентом? Что, если всё, что было между нами, — ложь? И это... это невыносимо. Марго подняла руку, положила её на его, которая держала её шею, и пальцы её сжали его пальцы, и это был жест близости, доверия, которого не должно было быть между ними, но который был, несмотря ни на что.       — Я не могу доказать, — прошептала она, — Не могу дать вам то, что вы хотите. Могу только сказать. То, что между нами, — не ложь. Чувства — не ложь. Всё остальное... всё остальное неважно.       — Неважно? — он усмехнулся горько, — Неважно, шпионка вы или нет? Неважно, враг или друг? Неважно, придётся ли мне завтра арестовать вас и отправить на расстрел?       — Не сейчас, — Марго закрыла глаза, прислонилась лбом к его лбу, и они стояли так, соприкасаясь, дыша одним воздухом, и напряжение между ними было почти физическим, почти болезненным, — Не думайте об этом сейчас. Сейчас мы просто двое людей. Не охотник и не жертва. Не штандартенфюрер и не секретарша. Не немец и не француженка. Просто мужчина и женщина. Можно хотя бы на минуту? Его дыхание участилось, и Марго чувствовала, как его рука на её шее дрожит, как он борется с собой, с желанием, с долгом, с чувствами, которые разрывают его изнутри.       — Это опасно, — прошептал он, — То, что мы сейчас делаем. Это опасно. Для нас обоих.       — Я знаю.       — Если кто-то узнает...       — Никто не узнает. Они стояли так, не двигаясь, и момент растягивался. В воздухе висело предвкушение чего-то, что должно было случиться, поцелуя, объятия, чего-то, что разрушило бы последние барьеры между ними. Но Ланда отстранился. Резко. Почти грубо. Отпустил её, отошёл к столу, оперся на него руками, спина его была напряжённой, и плечи вздымались от тяжёлого дыхания.       — Идите, — сказал он, не оборачиваясь, — Идите, пока я не передумал. Пока не сделал то, о чём буду жалеть. Или не сделал то, о чём буду жалеть по другой причине. Марго стояла, не двигаясь, и внутри всё кричало: останься, не уходи, мы так близки, так близки к тому, чтобы переступить последнюю черту. Но она понимала, что Ланда прав, что переступить эту черту сейчас означало бы сделать ситуацию ещё более сложной, ещё более болезненной, когда придёт время для финала.       — До завтра, господин штандартенфюрер, — сказала она тихо и пошла к двери.       — До завтра, мадемуазель Новак, — ответил он, всё ещё не оборачиваясь, — И молитесь. Молитесь, чтобы я не нашёл доказательств. Потому что если найду... я не смогу остановиться. Долг окажется сильнее чувств. Всегда оказывается. На улице Марго шла быстро, почти бежала, и дыхание сбивалось. В горле стоял комок, который грозил разразиться рыданиями, но она сдерживалась, не позволяла себе плакать здесь, на виду у прохожих, у патрулей, которые могли остановить, спросить, почему французская девушка плачет на улице, не случилось ли чего. Встреча с Мишелем была назначена на десять вечера, в парке Монсо, на их обычной скамейке, и Марго пришла туда за пятнадцать минут до времени, села, ждала. И мысли крутились в голове, не давая покоя. Мишель появился точно в десять, вышел из тени деревьев, сел рядом, достал газету, делая вид, что читает, и некоторое время они сидели молча. Марго знала, что он ждёт, когда она заговорит первой, когда доложит о ситуации.       — Ланда подозревает, — сказала она тихо, глядя прямо перед собой, не поворачивая головы, — Серьёзно подозревает. Допрашивал меня сегодня. Дважды. Не верит алиби. Сказал, что будет наблюдать за каждым моим шагом. Ищет доказательства.       — Насколько близко он к раскрытию?       — Очень близко. Чувствую, что очень близко. Может, дни. Может, недели. Но он найдёт. Обязательно найдёт. Он слишком хорош. Слишком умён. Мишель помолчал, переворачивая страницу газеты:       — Тогда тебе нужно уходить. Из города. Сейчас. Пока не поздно. Мы переведём тебя на другой участок. Может, в Лион. Может, в Марсель. Новая легенда. Новая жизнь. Начнёшь сначала.       — Не могу.       — Что?       — Не могу уйти. Не сейчас. Мишель обернулся, посмотрел на неё, и в глазах его было недоумение:       — Почему? Катя, это самоубийство. Оставаться, когда штандартенфюрер почти раскрыл тебя. Это не героизм. Это глупость.       — Я знаю. Но не могу. Не могу оставить... Она замолчала, не договорив, но Мишель понял. Понял по тому, как она замолчала, по тому, как напряглись её плечи, по тому, как изменилось её дыхание.       — Боже мой, — прошептал он, и в голосе его было потрясение, ужас, неверие, — Ты влюбилась в него. В штандартенфюрера СС. В Ганса Ланду. Ты влюбилась в своего палача. Марго не ответила, но молчание было красноречивее любых слов.       — Катя, Марго, — Мишель схватил её за руку, сжал, и пальцы его дрожали, — Ты понимаешь, что это означает? Ты влюбилась в человека, который убьёт тебя, если узнает правду. Который уже почти знает. Который ищет доказательства, чтобы арестовать. Это... это безумие. Это самоубийство. Хуже самоубийства. Это предательство. Всего. Всех. Нас. Центра. Дела, которому мы служим.       — Я знаю, — прошептала Марго, и слёзы наконец прорвались, потекли по щекам, и она не вытирала их, не пыталась скрыть, — Я знаю, что это безумие. Знаю, что это неправильно. Знаю, что я предаю всё, во что верила. Но я не могу остановить это. Не могу перестать чувствовать. Не могу уйти, оставив его. Даже зная, что он убьёт меня. Даже зная, что финал будет кровавым. Мишель отпустил её руку, откинулся на спинку скамейки, и лицо его выражало такое смятение, такую растерянность, что Марго поняла — он не знает, что делать, что сказать, как реагировать на эту ситуацию, которая выходила за рамки всех инструкций, всех планов, всех сценариев, которые отрабатывали в Москве.       — Что ты собираешься делать? — спросил он наконец.       — Не знаю. Продолжать. Пока могу. Пока он не поймает. А потом...       — Потом?       — Потом будь что будет. Мишель покачал головой:       — Это конец, Катя. Понимаешь? Это конец. Твой. Его. Всех нас, если он через тебя выйдет на сеть. Ты играешь с огнём. С динамитом. И взрыв уничтожит всё вокруг.       — Я знаю. Они сидели в молчании, а Париж жил вокруг них, и где-то играла музыка, и где-то смеялись люди, и где-то шла война, но в этот момент, на этой скамейке, было только двое — агент, который влюбился во врага, и куратор, который понял, что потерял контроль над ситуацией, что всё идёт не по плану, что финал будет трагическим.       — Уходи, — сказал наконец Мишель, вставая, — Пока не поздно. Это моя последняя рекомендация. Последний приказ, который я могу дать. Уходи из Парижа. Из Франции. Спасайся, пока можешь. Потому что если останешься... ты умрёшь. И смерть будет мучительной. Потому что он не простит предательства. Никто не прощает предательства, особенно когда любит. Он ушёл, растворился в ночи. Марго осталась сидеть на скамейке, слёзы продолжали течь, и внутри была пустота, отчаяние, понимание того, что Мишель прав, что оставаться — это самоубийство, но уйти невозможно, потому что оставить Ланду означало бы оставить часть себя. И эта часть была той, которая ещё помнила, как быть человеком, а не просто агентом, шпионом, машиной для выполнения заданий.       «Я запуталась, — думала она, глядя на звёзды, которые светили над Парижем, безразличные к войнам и страданиям внизу, — Не понимаю больше, кто я. Шпион? Женщина? И то, и другое? Или уже ни то, ни другое? Просто существо, разрываемое между двумя мирами, между двумя жизнями, которые несовместимы. И конец близко. Очень близко. Чувствую кожей. Он найдёт доказательства. Обязательно найдёт. И тогда всё рухнет. И последнее, что я увижу, будут его глаза. Полные боли. Разочарования. Ярости. И это будет хуже смерти. Намного хуже. Но я не могу уйти. Не могу оставить его. Даже зная, что он станет моим палачом. Даже зная, что последние слова, которые я услышу, будут его приговором. И это безумие. Но это правда». Марго встала, пошла домой, и ночной Париж провожал её равнодушно, и война продолжалась, и время тикало, приближая неизбежный финал, и ничто не могло остановить это, ничто не могло изменить, что написано судьбой для двух людей, которые встретились не в то время, не в том месте, по разные стороны линии фронта, и которые полюбили друг друга, несмотря на всё, вопреки всему, зная, что любовь эта обречена, что финал будет кровавым, но не в силах остановиться, не в силах отпустить, не в силах сделать правильный выбор, потому что правильного выбора не существовало. Существовала только любовь. И смерть. И тонкая грань между ними.