Глава XIII. Свидетель

      Август пришёл в Париж с той тяжёлой, влажной жарой, которая делает воздух плотным, почти осязаемым, превращает дыхание в усилие, а каждое движение в преодоление сопротивления невидимой субстанции, окутывающей город. И эта жара была не освежающей летней теплотой, а чем-то давящим, удушающим, предвещающим грозу, которая должна была разразиться, но всё не разражалась, копила напряжение в тяжёлых свинцовых тучах, висящих над крышами, готовых обрушиться, но медлящих, словно наслаждаясь предвкушением, затянувшимся ожиданием, мучительным для тех, кто внизу, кто ждал, когда же небо расколется и хлынет дождь, смоет эту липкую духоту. Марго просыпалась каждое утро с тем же чувством, которое было у неё после той ночи, когда она убила молодого лейтенанта. С чувством груза, лежащего на груди, мешающего дышать полной грудью, и груз этот не становился легче с днями, а наоборот, тяжелел, прирастал новыми слоями вины, страха, предчувствия неизбежного конца, который приближался с каждым днём, с каждым часом, неумолимо, как приближается рассвет после самой тёмной части ночи, и невозможно остановить это движение времени, невозможно задержать момент, когда всё рухнет. Она ходила на работу, печатала документы, разносила кофе, отвечала на телефонные звонки, и всё это было механически, автоматически, тело функционировало по привычке, а разум был где-то далеко, в постоянном напряжённом ожидании, в прослушивании каждого шороха за спиной, в анализе каждого взгляда Ланды, каждого его слова, каждой паузы в разговоре, потому что она знала. Он ищет, копает, собирает по крупицам доказательства, и рано или поздно найдёт достаточно, чтобы арестовать. И тогда всё закончится, игра будет окончена, маски сброшены, и останется только правда, голая, беспощадная правда, которая убьёт их обоих — её физически, его морально. В первую неделю августа она видела Ланду только мельком, он был завален работой, исчезал на целые дни, появлялся в офисе поздно вечером, когда все уже разошлись, хватал документы и снова уезжал, и лицо его было серым от усталости, глаза красными от недосыпа. Марго видела, как он худеет, как костлявеют скулы, как всё резче становятся черты, словно война выжигала из него всё лишнее, оставляя только кости, жилы, волю, натянутую до предела. Она хотела подойти, спросить, как он, предложить помощь, но не смела, потому что после того разговора, когда он предупредил её, сказал, что наблюдает, что ждёт ошибки, между ними была дистанция, которую нельзя было нарушать без веской причины. Стена из недоверия и подозрений, которую он возвёл, защищая себя от чувств, которые мешали выполнять долг. А потом, в среду второй недели августа, всё изменилось. Марго печатала очередной отчёт, когда в офис вошёл Мюллер, тот самый младший офицер, который служил связным у Ланды, и объявил, что штандартенфюрер просит всех собраться в конференц-зале через десять минут, совещание обязательное, присутствие всех сотрудников необходимо. Сердце ёкнуло, такие общие собрания были редкостью, обычно означали что-то серьёзное, какое-то важное объявление или, что хуже, начало масштабной проверки, когда всех допрашивают, всех проверяют, ищут крота, предателя, шпиона.       «Нашёл что-то? Уже? Так быстро?» Конференц-зал был небольшим помещением на втором этаже, с длинным столом, за которым могли разместиться человек пятнадцать, и когда Марго вошла вместе с другими секретаршами и младшими офицерами, Ланда уже стоял во главе стола, лицо его было таким, каким она не видела давно — жёстким, закрытым, лицом охотника, который вышел на след и не собирается отступать.       — Садитесь, — сказал он, когда все собрались, и голос его был официальным, холодным, — Как вы знаете, расследование убийства лейтенанта Шмидта продолжается. За прошедшие три недели мы проверили сотни свидетельских показаний, десятки подозреваемых, отработали множество версий. И вчера получили важную информацию. Он сделал паузу, и взгляд его скользнул по лицам присутствующих, задержался на мгновение на Марго, и в этом взгляде было что-то, что заставило её напрячься, сжать руки под столом, чтобы скрыть дрожь.       — Свидетель, консьержка из здания напротив штаба Абвера, видела в субботу вечером, примерно в половину десятого, женщину, выходящую из чёрного хода здания. Описание следующее: возраст двадцать пять — тридцать лет, средний рост, примерно сто шестьдесят пять — сто семьдесят сантиметров, тёмные волосы, стройная фигура, одета в чёрное. Чёрная юбка или платье, консьержка не разглядела точно в темноте. Марго слушала, и внутри всё леденело, потому что описание подходило под неё, подходило под сотни женщин в Париже, но она знала, что Ланда будет проверять всех, кто хоть отдалённо соответствует, и она попадёт в этот список, обязательно попадёт.       — Это описание, — продолжал Ланда, — Подходит под множество людей. Но мы будем методично проверять каждого. Каждую женщину в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет, работающую в административных зданиях, имеющую доступ к конфиденциальной информации, будет допрошена. Алиби будет проверено. Тщательно. Без исключений. Взгляд его снова скользнул по присутствующим, и на этот раз задержался на Марго чуть дольше, и она заставила себя смотреть на него спокойно, не отводя глаз, не показывая страха, хотя внутри паника поднималась волной, грозящей захлестнуть разум.       — Начнём сегодня. Мадемуазель Дюбуа, мадемуазель Новак, мадемуазель Леруа, — он назвал три имени, три секретарши из их офиса, которые подходили под описание, — Прошу вас остаться после совещания. Остальные свободны. Можете вернуться к работе. Сюзетту допрашивали первой. Она вышла из кабинета Ланды через двадцать минут, бледная, с красными глазами, явно напуганная, и когда Марго спросила шёпотом: «Как?», она только покачала головой, не в силах говорить. Мари была второй, она продержалась дольше, почти сорок минут, и вышла с таким же выражением лица, с которым выходят из кабинета дантиста после болезненной процедуры. С выражением облегчения, что всё закончилось, смешанного с остаточной болью и шоком. А потом была очередь Марго. Она вошла в кабинет, закрыла дверь за собой. Ланда сидел за столом, и перед ним лежала папка, в которой, Марго знала, было её досье, все документы, вся информация о Марго Новак, которую можно было собрать, и папка эта казалась такой тонкой, такой лёгкой, и Марго думала о том, как мало нужно бумаг, чтобы создать жизнь человека, легенду, которая должна выдерживать проверки, должна быть неотличимой от правды.       — Садитесь, мадемуазель Новак, — сказал Ланда, жест его был формальным, официальным, как будто между ними не было ничего, никаких разговоров, никакой близости, никаких моментов, когда маски падали и оставались только двое людей, мужчина и женщина, которые чувствовали друг к другу то, чего не должны были чувствовать. Марго села, положила руки на колени, сжала пальцы, привычный жест, который помогал контролировать дрожь, и смотрела на него, ожидая вопросов, которые должны были последовать.       — Вы слышали описание, которое дала свидетельница, — начал Ланда, открывая папку и делая вид, что изучает документы, хотя Марго была уверена, что он знает каждое слово наизусть, что это было представление, игра, которую он разыгрывал для того, чтобы создать атмосферу официального допроса, а не личного разговора, — Вы подходите под это описание. Возраст, рост, цвет волос. Всё совпадает. Поэтому я обязан задать вам несколько вопросов. Это стандартная процедура. Ничего личного.       «Ничего личного», — слова эти прозвучали как насмешка, как ложь, которую они оба знали, но делали вид, что верят.       — Я понимаю, господин штандартенфюрер, — ответила Марго спокойно, — Готова ответить на любые вопросы.       — Хорошо. Первый вопрос. Где вы были в субботу, двадцать седьмого июля, между восемью и десятью часами вечера? Марго знала этот вопрос, готовилась к нему, репетировала ответ сотни раз:       — У подруги. У Сюзетты Дюбуа. Мы ужинали вместе, разговаривали. Я пришла к ней около восьми, ушла около одиннадцати.       — Сюзетта Дюбуа подтвердила это, — кивнул Ланда, делая пометку в блокноте, — Что вы ели на ужин? Вопрос был неожиданным, проверочным, и Марго на секунду замешкалась, вспоминая, что она говорила Сюзетте, когда они договаривались об алиби, что именно должно было быть в их легенде:       — Рыба. Жареная рыба с овощами. И вино.       — Какое вино?       — Белое. Шабли, кажется. Ланда записал. Марго знала, он проверит это через Сюзетту, спросит те же вопросы, сверит ответы, и если будут расхождения, даже малейшие, это станет поводом для новых подозрений.       — Во что вы были одеты в тот вечер? Ещё один проверочный вопрос, и Марго помнила, что была в чёрном, в том самом чёрном платье, в котором пробралась в здание Абвера, но сказать правду означало подтвердить описание свидетельницы, а солгать было рискованно, потому что Сюзетта могла не знать, что именно нужно говорить.       — В синем платье, — ответила Марго, выбирая ложь, потому что правда была слишком опасной, — Синее платье с белым воротником. Ланда посмотрел на неё долго, изучающе, и в глазах его читалось что-то, чего Марго не могла распознать. Недоверие?       — Синее платье, — повторил он медленно, записывая, — Хорошо. Следующий вопрос. Вы покидали квартиру мадемуазель Дюбуа в течение вечера? Выходили на улицу? Ходили куда-то?       — Нет. Мы провели весь вечер вместе, в её квартире. Никуда не выходили.       — Кто-то ещё может подтвердить, что вы были там? Соседи? Кто-то, кто видел вас?       — Не знаю. Возможно, соседи слышали наши голоса. Мы разговаривали довольно громко, смеялись. Ланда кивнул, сделал ещё одну пометку, Марго видела, как напряжены его плечи под кителем, как сжаты челюсти, как он контролирует себя, не позволяет эмоциям выйти наружу, и она понимала, что для него этот допрос был почти так же мучителен, как для неё, потому что он допрашивал женщину, которую любил, женщину, в виновности которой почти не сомневался, но не мог доказать, и это разрывало его изнутри, заставляло балансировать на грани между долгом и чувствами.       — Последний вопрос на сегодня, — сказал он тише, и Марго поняла, что сейчас будет что-то важное, что-то, что выходит за рамки стандартного допроса, — Мадемуазель Новак, если бы вы знали что-то о том убийстве, если бы видели что-то, слышали что-то, что могло бы помочь расследованию, вы бы сказали мне? Это был не просто вопрос. Это была мольба, почти умоляющая просьба: «Скажи мне правду. Доверься мне. Дай мне шанс помочь тебе». Марго смотрела в его глаза, серые, усталые, полные боли, и внутри шла борьба между желанием признаться, сбросить груз лжи, и пониманием, что признание означает смерть, не только её, но и всех, кто связан с ней.       — Если бы я знала что-то важное, господин штандартенфюрер, — ответила она медленно, выбирая каждое слово, — Я бы обязательно вам сказала. Но я не знаю ничего. Ланда смотрел на неё ещё несколько секунд, и Марго видела, как что-то умирает в его глазах, какая-то надежда, какая-то вера в то, что она скажет правду, и это умирание было болезненным, почти физически ощутимым.       — Хорошо, — сказал он наконец, закрывая папку, — Можете идти. Спасибо за сотрудничество. Марго встала, пошла к двери, и рука её уже легла на ручку, когда его голос остановил её:       — Мадемуазель Новак. Она обернулась.       — Я проверю всё, — сказал он тихо, без угрозы, только констатация факта, неизбежность, — Каждое слово. Каждую деталь. Я найду правду. Обязательно найду. Это моя работа. Мой долг. И ничто не остановит меня. Понимаете?       — Понимаю, господин штандартенфюрер.       — Идите. В тот же вечер Марго встретилась с Мишелем не в парке Монсо, где они обычно встречались, потому что там могла быть слежка, а в маленькой церкви Сен-Жермен-де-Пре, где в сумерках можно было сидеть в последних рядах, делая вид, что молишься, и разговаривать тихо, не привлекая внимания. Мишель выглядел обеспокоенным, лицо его было напряжённым, и когда Марго села рядом, он прошептал, не поворачивая головы:       — Слышал. Ланда нашёл свидетеля. Описание. Допрашивает всех.       — Допросил меня сегодня. Алиби держится. Сюзетта подтвердила. Но он не верит. Чувствую, что не верит.       — Конечно не верит. Он не дурак. Он лучший охотник в СС. Если он подозревает, он будет копать, пока не найдёт доказательств. Пауза. Тишина церкви, где-то впереди старушка шептала молитву, перебирая чётки, и свечи мерцали в полумраке, бросая дрожащие тени на древние стены.       — Мне нужно уходить, — сказала Марго тихо, — Правда? Центр велел уходить?       — Последнее предупреждение уже было, — ответил Мишель устало, — Я рекомендовал эвакуацию. Но ты отказалась. Сейчас уже поздно. Если исчезнешь сейчас, когда он проверяет всех, это подтвердит подозрения. Он объявит тебя в розыск. Поднимет всю Францию. Не уйдёшь далеко.       — Тогда что делать?       — Держаться. Не совершать ошибок. Надеяться, что алиби выдержит проверку. Ещё одна пауза, и Мишель достал из кармана маленький свёрток, передал ей под видом того, что поправляет носовой платок:       — Новое задание. Лёгкое. Просто передача. Завтра, в четыре часа дня, угол улицы Риволи и Севинь. Мужчина в сером костюме, с газетой «Фигаро». Подойдёшь, спросишь: «Не подскажете, который час?» Он ответит: «Без четверти четыре». Передашь пакет. Он передаст тебе конверт. Всё. Три минуты максимум. Марго взяла свёрток, маленький, плотно обёрнутый тканью, с чем-то твёрдым внутри, может, микрофильмы, может, документы, не её дело знать.       — Это рискованно, — прошептала она, — Ланда наблюдает. Сказал сам. Следит за каждым моим шагом.       — Знаю. Но задание критическое. От Центра. Отказ невозможен.       — А если он увидит?       — Не увидит. Будь осторожна. Проверь, нет ли слежки. Если есть хоть намёк, то откажись от встречи. Безопасность важнее задания. Мишель встал, перекрестился, делая вид, что закончил молитву, и вышел из церкви. Марго осталась сидеть в полумраке, держа в руках маленький свёрток, который мог стать доказательством, которое Ланда ищет, мог стать концом всего, если что-то пойдёт не так.       «Не должно пойти не так. Просто передача. Три минуты. Что может случиться за три минуты?» Но внутри был страх, холодный, тяжёлый, который говорил, что может случиться всё что угодно, что одна ошибка, одна случайность, один неверный шаг — и петля затянется до конца, и всё закончится. Четверг был одним из тех душных августовских дней, когда воздух тяжёлый, влажный, липнет к коже, делает одежду неудобной, стесняющей движения, и Париж задыхался в этой духоте, люди двигались медленно, лениво, экономя силы, и даже немецкие патрули, обычно бодрые и подтянутые, выглядели вялыми, уставшими, раздражёнными. Марго вышла из офиса в половине четвёртого, сказав Кляйну, что плохо себя чувствует, голова болит, нужно пойти в аптеку, купить лекарство, и тот отпустил без вопросов, потому что действительно выглядела она неважно. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с таким выражением лица, которое бывает у людей, живущих в постоянном стрессе. Она шла по улицам, и взгляд её постоянно метался по сторонам, проверяя, нет ли слежки, нет ли знакомых лиц, которые могли бы принадлежать к агентам Ланды или гестапо, и несколько раз ей казалось, что кто-то идёт за ней, но оборачиваясь, она видела только обычных прохожих, торопящихся по своим делам, и не могла понять, паранойя это или реальная опасность. Угол Риволи и Севинь был людным местом. Магазины, кафе, витрины, перед которыми останавливались женщины, разглядывая товары, которых становилось всё меньше с каждым месяцем войны, и Марго подошла к условленному месту без пяти четыре, осмотрелась, ища мужчину в сером костюме с газетой. Увидела его почти сразу, стоял у витрины книжного магазина, делал вид, что рассматривает выставленные книги, и в руке держал свёрнутую газету «Фигаро». Марго узнала сигнал, начала приближаться, медленно, неторопливо, делая вид, что просто прогуливается. Остановилась рядом, посмотрела на витрину, прошептала, не поворачивая головы:       — Не подскажете, который час?       — Без четверти четыре, — ответил мужчина так же тихо. Марго достала из сумочки маленький свёрток, передала ему под видом того, что поправляет перчатку, он взял его, спрятал в карман, и одновременно передал ей тонкий конверт, который она тоже спрятала быстрым, отработанным движением. Всё заняло секунды. Может, двадцать. Может, тридцать. Профессионально. Чисто. Незаметно. Марго отошла, пошла дальше по Риволи, и внутри было облегчение. Получилось, прошло гладко, никто не заметил, можно выдохнуть. Но это облегчение длилось ровно до того момента, когда она увидела его. Ланда стоял на другой стороне улицы, у входа в кафе, и смотрел прямо на неё. Не случайно оказался рядом. Не проходил мимо. Стоял. Наблюдал. Видел. Их взгляды встретились через улицу, и в глазах Ланды Марго прочитала всё. Понимание, что она только что встретилась с кем-то, передала что-то, получила что-то, и это не было случайной встречей с другом, это была операция, контакт, именно то, что он искал. Сердце ухнуло вниз, и на мгновение мир перестал существовать, остались только они двое по разные стороны улицы, охотник и жертва, и жертва только что совершила ошибку, которую охотник ждал. Ланда сделал шаг вперёд, собираясь пересечь улицу, подойти к ней, но Марго развернулась и пошла быстро, почти бежала, не оглядываясь, потому что оглянуться означало бы признать, что она бежит от него, что есть причина бежать. Толпа поглотила её, и она петляла между людьми, сворачивала в переулки, пыталась оторваться, и не знала, следует ли он за ней, видит ли, где она, или потерял в толпе, но продолжала двигаться, пока не оказалась в Латинском квартале, в узких улочках, где можно было спрятаться, раствориться среди студентов и художников, которые всё ещё жили здесь, несмотря на оккупацию. Только там, прислонившись к стене старого дома, отдышавшись, она позволила себе остановиться, и руки дрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки, и мысли крутились в голове, не давая покоя:       «Он видел. Видел встречу. Видел, что я передала что-то. Это конец. Это доказательство, которое он искал. Завтра арестует. Или сегодня. Может, прямо сейчас идёт за мной. Может, уже окружили квартал, и сейчас схватят, и всё закончится». Но никто не пришёл. Улица была пуста, только редкие прохожие, никаких немецких патрулей, никакой погони. Марго пошла домой обходными путями, постоянно оглядываясь, проверяя, нет ли слежки, и дошла до своей комнаты, поднялась по лестнице, вошла, заперла дверь на все замки, рухнула на кровать, и только тогда позволила себе дышать, позволила панике выйти наружу.       «Он видел. Знает. Завтра придёт. Завтра всё закончится». Но Ланда не пришёл на следующий день. Не пришёл и на следующей неделе. Вместо этого он вызвал её в кабинет в пятницу вечером, когда все уже разошлись, офис был пуст, и тишина была такой полной, что слышно было, как тикают часы на стене. Марго вошла, закрыла дверь. Ланда сидел за столом, и перед ним лежали фотографии. Чёрно-белые фотографии, сделанные с расстояния, зернистые, но достаточно чёткие, чтобы узнать людей на них. Она и мужчина в сером. У витрины книжного магазина. Передача.       «Следил. Всё это время следил. И фотографировал. У него есть доказательства».       — Садитесь, мадемуазель Новак, — сказал Ланда, голос был таким же холодным, как и всегда на допросах, но в глазах читалось что-то другое — боль, разочарование, почти отчаяние. Марго села, руки лежали на коленях, сжатые так сильно, что костяшки побелели, и она смотрела на фотографии и думала: «Конец. Это конец. Сейчас арестует». Но Ланда не арестовал. Вместо этого он взял одну фотографию, положил перед ней, и пальцы его дрожали слегка, едва заметно, но Марго увидела:       — Где вы были вчера в четыре часа дня? Вопрос, на который она должна была ответить ложью, потому что правда означала признание.       — Гуляла, — спокойно ответила она несмотря на панику внутри, — По городу. Одна.       — Одна, — повторил Ланда с горечью, — Значит, этот мужчина на фотографии призрак? Иллюзия? Или вы считаете меня идиотом, мадемуазель Новак? Он повысил голос впервые за долгое время. Марго вздрогнула, не от страха, а от боли, которая слышалась в этом крике, от понимания того, что он страдает, возможно, не меньше, чем она.       — Я не считаю вас идиотом, господин штандартенфюрер.       — Тогда перестаньте лгать мне! — Ланда ударил кулаком по столу, и фотографии подпрыгнули, разлетелись, — Перестаньте играть в эту игру! Я знаю, что вы встретились с кем-то! Я видел! У меня есть фотографии! У меня есть свидетели! Всё, что мне нужно — это поднять трубку, позвонить в гестапо, и через час вас арестуют! Так зачем продолжать лгать?! Марго сидела молча, слёзы наполняли глаза, но она не позволяла им течь, не позволяла себе сломаться, потому что если сломается сейчас, если признается, это будет конец не только для неё.       — Кто он? — Ланда наклонился через стол, лицо его было в нескольких сантиметрах от её лица, и она видела каждую морщинку, каждый след бессонных ночей, — Кто этот мужчина? Ваш куратор? Ваш связной? Для кого вы работаете? Для англичан? Для американцев? Для русских? Скажите мне!       — Это был... — Марго искала слова, искала объяснение, которое не было бы откровенной ложью, но и не было бы признанием, — ...личное. Не касается работы.       — Личное, — Ланда отшатнулся, выпрямился, и на лице его появилась усмешка, горькая, полная презрения к себе, — Личное. Конечно. Секретная встреча в людном месте, передача каких-то пакетов, побег, когда вас заметили. Всё это личное. Я дурак. Дурак, который хотел верить, что вы не та, за кого я вас принимаю. Он отошёл к окну, встал спиной к ней, плечи его опустились. Марго видела, как он устал, как измотан этой охотой, этой игрой, которая разрушала их обоих.       — Я дам вам последний шанс, — сказал он, не оборачиваясь тихо, почти умоляюще, — Последний. Скажите правду. Кто вы. Для кого работаете. Что делаете. И я... я попытаюсь помочь. Попытаюсь найти способ спасти вас. Может, обмен пленными. Может, депортация вместо казни. Что-то. Но мне нужна правда. Хотя бы раз. Пожалуйста. Марго смотрела на его спину, и внутри шла борьба между желанием довериться, рассказать всё, и долгом, присягой, ответственностью перед теми, кто доверил ей жизни.       — Я не могу, — прошептала она, — Простите. Не могу. Тишина повисла в кабинете, тяжёлая, удушающая, и длилась вечность, пока Ланда не обернулся, и лицо его было таким, каким она не видела никогда, — лицом человека, который только что потерял последнюю надежду.       — Тогда идите, — сказал он без эмоций, — Идите, пока я не передумал. Пока не поднял трубку и не вызвал гестапо. Марго встала, пошла к двери, когда его голос остановил её в последний раз:       — Вы знаете, что самое страшное в этой ситуации? Не то, что вы враг. Не то, что вы, возможно, убили людей, предали Рейх, работали против нас всё это время. Самое страшное то, что я всё равно люблю вас. Несмотря ни на что. И это убивает меня быстрее, чем любая пуля. Марго не обернулась. Не ответила. Просто вышла, закрыла дверь, и только в коридоре позволила слезам течь, тихо, беззвучно, потому что плакать громко было нельзя, нельзя показывать слабость, нельзя ломаться. Но внутри она уже была сломлена. Полностью. Безвозвратно. Марго шла по ночному Парижу, и город был пуст, патрули редки, комендантский час действовал, но ей было всё равно, арестуют за нарушение или нет, потому что арест за комендантский час казался мелочью по сравнению с тем, что ждало впереди.       «У него есть фотографии. Есть свидетели. Осталось только прямое доказательство. Признание или материальные улики. И он их найдёт. Обязательно найдёт. Может, уже нашёл, просто ждёт подходящего момента. Может, завтра. Может, через неделю. Но найдёт. И самое страшное — он прав. Я враг. Я убивала. Я предавала Рейх каждый день, каждым действием, каждой операцией. Я всё то, в чём он меня подозревает, и даже больше. И он должен меня арестовать. Это его долг. Его присяга. Он офицер СС. Охотник на шпионов. Это его работа — ловить таких, как я. Но он любит меня. Сказал это сам. Любит, несмотря ни на что. И это делает всё ещё страшнее. Потому что когда арестует, когда приговорит, когда... когда я умру, он будет страдать. Может быть, больше, чем я. Потому что я умру быстро. А он будет жить с этим. Жить, зная, что убил женщину, которую любил. Зная, что долг оказался сильнее любви. И это будет медленная смерть. Растянутая на годы. На всю оставшуюся жизнь. Я должна уйти. Должна исчезнуть. Сейчас. Пока он не нашёл последнее доказательство. Пока он ещё даёт мне шанс. "Идите, пока не передумал", сказал он. Это было разрешение бежать. Последняя милость от человека, который должен меня ненавидеть, но не может.       Но если уйду, он пострадает. Его обвинят в попустительстве. Скажут, что знал и не арестовал. Могут понизить. Или хуже. Могут обвинить в сочувствии врагу. В предательстве. И тогда... тогда он может разделить мою судьбу. А если останусь, буду продолжать работать, выполнять задания, рано или поздно он поймает. И тогда всё кончится расстрелом. Для меня. И медленной смертью для него. Выбора нет. Совсем нет. Все пути ведут к трагедии. Все дороги к смерти. Остаётся только выбрать, чья смерть будет меньшим злом». Марго дошла до своей комнаты, поднялась по лестнице, вошла, и в темноте комната казалась чужой, холодной. Она зажгла свечу, потому что электричество снова отключили, и в дрожащем свете свечи комната ожила тенями, которые плясали на стенах, как призраки прошлого и будущего. Легла на кровать, не раздеваясь, смотрела в потолок и думала о том, что завтра увидит Ланду снова, он будет смотреть на неё, и они оба будут знать, что игра близится к концу, что развязка неизбежна, что один из них должен будет сделать последний ход. И не знала, кто сделает его первым. Она, выполнив последнее задание и тем самым подписав себе приговор, или он, найдя последнее доказательство и арестовав её. Но знала одно: конец близко. Очень близко. И когда он придёт, оба умрут. И это было справедливо. Потому что любовь во время войны — это всегда трагедия. Всегда смерть. Всегда цена, которую невозможно заплатить, но приходится.