Глава 3

Мой брат ждёт нас за столом на каменном патио, сидя в тени, отбрасываемой деревянной шпалерой, покрытой ярко-розовой бугенвиллеей; одна рука закрывает глаза, голова откинута назад в смехе. Напротив него — Конор Харкнесс, всё ещё в процессе повествования о том, что вызывает у Элая такое веселье. Это хорошо. Что я разбираюсь с этим сейчас, на первой минуте отпуска. Как только я пройду через первое взаимодействие с Конором, тон будет задан, и дальше всё пойдёт гладко. Я уверена, что он тоже этого хочет: взаимное и молчаливое согласие на вежливое безразличие. Притворство, что все наши отношения держатся на Элае. — Невероятно, — говорит Эйвери, всё ещё в задней части машины. — Что? — Харк носит что-то, что не является деловым повседневным стилем. Грядёт апокалипсис. Она открывает дверь и выходит. Тинни следует за ней, перепрыгивая через меня, чтобы бежать в объятия единственного человека, ради которого он закопал бы нас всех в канаве. Я выскальзываю как раз вовремя, чтобы увидеть, как он сбивает моего брата с ног со всем необузданным насилием своей любви. — Прошло меньше сорока восьми часов с тех пор, как ты видел его в последний раз, — бормочу я себе под нос, не в силах сдержать улыбку. — Прояви хоть немного достоинства, Тинни. Затем, сквозь гипнотический гул цикад, я слышу незнакомый голос. — — не думаю, что неразумно ожидать, что если мой офис присылает CIM, главный партнёр попросит свою команду провести процессы и подготовить презентацию. Я не прав, Харк? — Слова доносятся из телефона, лежащего на громкой связи, экраном вверх посреди стола. — Он говорит с...? — шепчет Эйвери Элаю, который успевает кивнуть сквозь энергичные лизания Тинни. — Именно с ним. Она ухмыляется. — Бедный Мольнар. Он жив? Нам начать копать яму? — Ещё нет, но я беспокоюсь о его психическом здоровье. — Ты не прав, — говорит Конор, глядя на телефон, как будто это дикий ребёнок, писающий на его лужайке. Его выражение лица — особая смесь усталости и отвращения, которую могут успешно изобразить только люди из старой аристократии. Его профиль, который однажды поразил меня настолько, что заставил изучить анатомию скуловой кости и её связь с верхней челюстью, идентичен тому, что я видела в последний раз. Должно быть, он брился не так давно. Может быть, этим утром. — Но неправоту, Томас, я могу простить. Проблема в том, насколько глубоко это было утомительно. Элай морщится, довольный. Улыбка Эйвери становится шире. — Я не собираюсь просить моих вице-президентов или моих квантов тратить неделю на проведение специальных анализов и на то, чтобы собрать грёбаный поделочный проект из макарон, чтобы ты повесил его на свой холодильник, — продолжает Конор. — Если ты хочешь притворяться, что играешь в игру по агрегации капитала, делай это в своё время. Мы с первого взгляда видим, что чек на акции не достигнет нашего порога. — Это не так работает, Харк. — Это то, как работаем мы. Наш инвестиционный процесс строгий, и мы не будем решать PnL в обратном порядке, чтобы парень твоей дочери получил приток наличности для стартапа, который никогда не наберёт достаточной доли рынка, чтобы быть устойчивым. — Как партнёр, я имею право голоса— — Не с таким конфликтом интересов. Не с тем, что никто другой не поддерживает сделку. Не как ограниченный партнёр. У нас есть такие вещи, как слова, и они имеют значение. Элай и Эйвери обмениваются беззвучным смехом, а я отворачиваюсь, любуясь видом. Который настолько захватывающий, что ирландский акцент финансового жаргона Конора исчезает в дальнем углу моего мозга. Вилла Федра, где остановится свадебная вечеринка, была построена на вершине холма. Как и большинство исторических домов в Таормине, она стоит на склоне скалы — согласно моему путеводителю, для защиты от пиратских нападений и для того, чтобы максимально использовать бриз жарким сицилийским летом. Зная это, я всегда ожидала, что пейзаж будет несколько скалистым. Однако я не представляла, насколько крутым будет вид. Резкий обрыв скалистого утёса к узким белым пляжам и бесконечное простирание моря. Ионическое, как я теперь знаю. Это слишком. Слишком красиво. Бирюзовые воды и тёмно-зелёные деревья слишком яркие, как на открытке, сгенерированной ИИ. За исключением того, что, когда я отхожу на несколько футов от машины и наклоняюсь вперёд, ладони лежат на каменной балюстраде, установленной, чтобы не дать подвыпившим посетителям разбиться о скалу, порыв ветра ударяет мне в лицо. До моего мозга, страдающего от смены часовых поясов и полукоматозного состояния, доходит, что это место действительно существует. Как бы невероятно это ни казалось, я здесь. А поворот головы на юго-запад делает реальность ещё более сомнительной, потому что взору доминирует гора Этна. Самый активный вулкан во всей Европе. Приземистое, с пологими склонами присутствие. Он поднимается, поднимается и поднимается, завершаясь чёрной вершиной, которая одновременно и ужасает, и величественна. — Это нелепо, — шепчу я себе. Вулкану. Воздуху. Всему сицилийскому морскому пейзажу. — Верно? — Рядом со мной Элай кладёт локти на перила. У его пяток Тинни отчаянно гонится за новыми запахами. — С тех пор, как мы сюда приехали, я чувствую себя грязным и уродливым. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на виллу, осматриваю плющ и глицинию, которые украшают её белый фасад, и мысленно сравниваю её с домом, в котором мы выросли. Павлин, встречай индейку. — Нас вырастили в крысиной лачуге, да? — И мы даже не знали об этом. — Что за нерадивые родители даже не посадили цитрусовую рощу на заднем дворе? — Я тянусь к дереву слева от меня, посаженному в красочную керамическую вазу, и провожу кончиками пальцев по блестящему листу. Когда я отодвигаю его, то обнаруживаю лимон, пухлый, сочный и немного порнографический. Его терпкость наполняет окружающий нас воздух, смешиваясь с морской солью и чем-то, что напоминает мне... тимьян. Кустарник, наполовину спускающийся по скале, как будто пытаясь убежать от нас, — это спонтанно растущий куст тимьяна. Я влюблена. — Берегись, Элай. Ру может бросить тебя ради этого лимона. — Слишком поздно. Мы с лимоном уже сбежали. Я улыбаюсь, и он обхватывает моё плечо рукой, чтобы прижать меня к себе. Мы с братом обычно не обнимаемся много, но я чувствую себя не в своей тарелке по разным причинам, и это утешает. — Я рада, что вы, ребята, решили сделать это здесь. Теперь я знаю, что очень некрасиво ахнула, когда ты сказал мне, что вы не просто собираетесь стоять в очереди шесть часов в офисе клерка округа Трэвис и обмениваться кольцами из пластиковых бутылок. Но это на самом деле ощущается как... — Как нечто большее, чем просто запоздалая мысль? — Я киваю, когда он отстраняется. — Как будто я действительно взял отпуск, чтобы отпраздновать и публично признать тот факт, что я влюблён в Ру? — Фу, держи это в штанах, пожалуйста. — Но когда он пытается потрепать меня по голове, я не могу не засмеяться. — Кроме того, не похоже, что ты взял отпуск. — О, я взял. Это Харк патологически неспособен не проверять свою электронную почту. Что нормально, поскольку наблюдение за тем, как он устраивает ссоры, — это моё любимое занятие. Я отвожу глаза. — Где все остальные? Я думала, что мы с Эйвери будем последними, кто приедет. — Вы и были. Большинство людей навёрстывают сон. Кто-то ушёл в центр города, а Ру гуляет по пляжу с Тишей. Я смотрю на утёс. Всё ещё крутой, наполовину покрытый мхом и кустарником. — Они спрыгнули? Он указывает на место чуть дальше по побережью, где склон более пологий. Там кто-то установил каменную лестницу, утопающую в плотной, обожжённо-оранжевой почве. Она извивается и поворачивается несколько раз, прежде чем закончиться тем, что выглядит как частный пляж. — О, мило. Я позволяю глазам следовать за береговой линией, и тут я замечаю это. Прямо там, в бухте, всего в нескольких сотнях футов от берега, находится маленький, скалистый островок, покрытый пышной растительностью. — Чёрт возьми. Я не думала, что мы будем так близко. Это—? Элай кивает. — Изола Белла. Когда я впервые прочитала о нём, единственная моя мысль была о том, что местные могли бы приложить чуть больше усилий к процессу наименования. Но теперь, когда я нахожусь рядом с ним, мне приходит в голову, что простота может иметь свои достоинства. Потому что... он, безусловно, красив. И это остров — по крайней мере, я так думаю. Круглый, зубчатый холм зелени и серого, полностью окружённый морем. Единственное исключение — тонкая полоска галечного песка, которая соединяет его с материком. — Сейчас прилив? Я имею в виду, прямо сейчас. Элай пожимает плечами. — Не знаю. А что? — Отлив, — говорит глубокий голос из-за нашей спины. — Песчаная коса была под водой этим утром. Ну что ж. Думаю, я откладывала это, как могла. Я выдыхаю, наклеиваю на лицо безмятежное выражение и поворачиваюсь. — Привет, Конор, — говорю я весело. Что... сомнительный выбор, учитывая, что почти все остальные в мире называют его Харк. Старые привычки, однако. — Майя, — говорит он. Не Привет, Майя. Или Майя, эй. Очевидно, он не чувствует необходимости приправлять свои электронные письма излишне восторженными знаками препинания. Конор едва даже улыбается, хотя я отказываюсь принимать это на свой счёт. Он просто такой — акулоподобный, нетерпеливый, иногда злой. Может быть, это от эмоционально дистопической семьи, которая его вырастила. Может быть, это преднамеренная бизнес-стратегия, быть одновременно напряжённым, страшным и злым, как верный путь к тому, чтобы воплощать парня с богатым портфелем. Я всегда думала, что костюмы выполняют много тяжёлой работы, но на нём брюки цвета виски и простая белая футболка, и я всё равно никогда не спутаю его с разработчиком программного обеспечения или профессором философии. Честно говоря, он не в моём вкусе. Слишком перегружен работой. Слишком не способен отпускать. Слишком целеустремлённый. Слишком мудак. И последние три года моей жизни я была влюблена в него. Я всегда была упрямой, но это извращение. Склеротично. Токсично. Мой мозг споткнулся о него, когда мне было двадцать, и вот я здесь. До сих пор. Несмотря на всё, что произошло с тех пор. Все те учителя говорили моему брату, как я умна, а вот я здесь. Такая чертовски глупая. — Как учёба? — спрашивает он. У него есть талант к этому — задавать невинные вопросы, которые поставят меня на место. Которое, в его голове, находится в детском бассейне. Далеко от взрослых. От него. — Отлично. — Я улыбаюсь, демонстративно игнорируя то, как привычно рука Эйвери лежит на его предплечье. Ты знала, что это произойдёт, напоминаю я себе. И физический контакт — это абсолютно нормальная вещь между людьми, которым нравится компания друг друга. Не могу вспомнить, когда я в последний раз касалась его. — Эйвери, — спрашиваю я свою новую подругу, — ты видела, как близко Изола Белла? — Да! Я очень хочу её исследовать. — Она хмурится. — И боюсь тоже. Я не самая сильная пловчиха. — Мы можем пойти вместе, — предлагаю я. — Это было бы потрясающе. — Я думала, может быть, позже, после сна— — Боже, Майя, — смеётся Элай. — Мы здесь на неделю, и на большую часть этого времени у нас ничего не запланировано. Потрать сегодняшний день, чтобы просто отоспаться от смены часовых поясов. Пошли, я покажу тебе твою комнату. Он берёт чемодан у водителя и направляется к портику, проходя между двумя рифлёными белыми колоннами, а Тинни идёт за ним. Я бы с удовольствием последовала за ним, но. — Элай, это на самом деле мой чемодан, — кричит Эйвери, спеша за ним. — Чёрт — ладно, почему бы мне не показать тебе твою комнату, Эйвери? Харк, можешь взять Майин? Подойдёт любая из открытых комнат. Конор не отвечает. Однако он даёт водителю несколько купюр, обменивается с ним несколькими словами, которые я не понимаю, и хватает мою сумку. Ладно. Ладно. — Ты говоришь по-итальянски? — спрашиваю я его, бодрая. Я не звучу так, будто хочу вырвать свою селезёнку и позволить кровотечению убить меня, и я горжусь этим. — Ага. — Это потому что... Подожди, та няня, о которой ты мне рассказывал, была итальянкой? Та, что вешала хамон в душе? — Лиза была бы сильно разгневана твоим намёком на то, что она опустилась бы до того, чтобы есть что-то, кроме прошутто. Мы заходим в мраморное фойе, и между нами воцаряется тишина. — Хамон и прошутто — это разное? — спрашиваю я беспечно, потому что не могу вынести тишины. Давай, Конор, думаю я. Помоги мне, здесь. Давай зададим тон. Сердечные незнакомцы на оставшуюся часть недели. — Кто вообще может их отличить— — Прошутто — это вид хамона, — говорит он. Не грубо, но отрывисто. — Ах. По крайней мере, мы внутри. И если есть что-то, что я определённо могу сделать с причудливым трёхэтажным зданием девятнадцатого века, так это указать на потрясающие архитектурные детали, чтобы компенсировать недостаток разговора. — Посмотри на эту фреску. — Не могу поверить, какой сложный потолок. — Интересно, эта люстра работает? Я уверена, что где-то в помещении есть персонал, но мы ни с кем не пересекаемся. Элай, должно быть, выбрал комнату на втором этаже для Эйвери, возможно, смежную с комнатой Конора. Это, безусловно, объяснило бы, почему Конор повёл меня аж на третий. Его усилия, просто чтобы избежать меня, всегда были впечатляющими. — Эта подойдёт? — спрашивает он, прерывая мой монолог о мозаичном полу коридора, чтобы указать на дверь. Серебряный, богато украшенный скелетный ключ покоится в замке. Когда я киваю, он заносит мою сумку внутрь. — Большое спасибо. Элай был прав, я истощена. Лучше вздремнуть, прежде чем я рухну. Это явное приглашение уйти. Но Конор закрывает за собой дверь, его тёмные глаза внезапно становятся жёсткими. Я немного умираю. Я умираю сильно, потому что он спрашивает: — Ты под кайфом? — Я... — Я моргаю, не уверенная, правильно ли я понимаю вопрос. — Прошу прощения? — Ты на наркотиках? Стимуляторах? Ты делаешь это для международных рейсов? — Я... Извини, что? — Я не собираюсь доносить на тебя. Но если есть проблема— — Нет. С какой стати ты решил, что я на наркотиках? Он подходит ко мне, заставляя меня запрокинуть шею. Он всегда был слишком высок для комфорта — физически и духовно. — У тебя мания. Твои зрачки расширены. Ты была гиперактивной и суетливой с того момента, как вышла из машины, извергала слова— — Я просто такая. Он смеётся. Мрачный звук наполняет комнату. — Майя. За этим словом так много всего. Майя, давай. Майя, я знаю, какая ты. Я знаю тебя, Майя. И да. Он знает. Он знает меня. Вот почему он должен понимать, что я не буду принимать наркотики на свадьбе брата. — Я не под кайфом. И ты мог бы быть немного более благодарным. Он хмурится. — Благодарным кому? — Мне. За то, что я стараюсь быть лёгкой. — Лёгкой? — Весёлый фырчок. — Ты не была лёгкой ни секунды в своей жизни. — Но я могу быть. — Майя. — Тот же тон. Он качает головой и смотрит на меня сверху вниз, как будто ему даже в голову не приходило, что я захочу притвориться, что отношения между нами не напряжённые, не некомфортные и не липкие. — Поспи. И перестань вести себя как ребёнок, который объелся красным красителем. Это не легко. Он поворачивается, чтобы уйти, даже не раздражённый настолько, чтобы злиться. Такой же пренебрежительный ко мне, каким он всегда был. И вот тогда я решаю, что если он собирается играть в эту игру, я собираюсь дать ему трудности. — Это была Эйвери, не так ли? Он замирает, стоя спиной ко мне. — Что? — Она была причиной, по которой ты перестал со мной разговаривать.