Глава 6

ТРИ ГОДА, ДВА МЕСЯЦА, ТРИ НЕДЕЛИ НАЗАД

ЭДИНБУРГ, ШОТЛАНДИЯ

Я рыдаю сорок пять минут — гротескные, с мокротой, сотрясающие плечи всхлипы — когда мне приходит в голову, что есть кто-то, кому я могу позвонить. Мой старший брат. Элай ни в коем случае не мой первый выбор. На самом деле, он так далеко в списке, что я даже не думаю о нём, пока мимо меня в темно-синей рубашке Пенн Стэйт не проходит блондинка-туристка. Она мельком смотрит на меня, прежде чем повернуться к своему парню, несомненно, чтобы обменяться взглядом типа «Какого чёрта не так с этой девчонкой с глазами как у енота, покрытой соплями, сидящей в саду Сент-Эндрюс Сквер на закате?» Я с обидой смотрю на то, как они держатся за руки, представляю, как бросаю нож ей в спину, и тут буквы складываются в нечто осмысленное. Команда по хоккею на траве Пенн Стэйт. Хоккей на траве. Хоккей. Элай. Насколько случайными бывают ассоциации, эта довольно слабая — мой брат играл в ледовую разновидность этого вида спорта — но какая разница? Это напоминает мне, что я не совсем одинока на этой дерьмовой маленькой планете-скале. Последний дневной свет, возможно, угасает, но существует кто-то, кто связан со мной кровными узами. Наши общие гены могут заставить его взять трубку. Или даже просто тот факт, что я звоню ему впервые с тех пор, как была в Техасе на летних каникулах. В прошлом году. Разговоры с моим братом — не самое моё любимое занятие. Но попрошайки не могут выбирать дерьмо, и я не дала себе особой альтернативы за четыре года с тех пор, как переехала в Шотландию. Я едва поддерживала связь со своими друзьями из Остина — из старшей школы, с фигурного катания, из тех групп скорби, которые меня заставляли посещать раз в две недели. Новая страна, — думала я, полная решимости оставить позади дерьмо своих подростковых лет. Новый круг общения, который не будет видеть во мне скорбящего, дефективного человека. Это имело такой смысл, особенно после того, как я встретила Роуз в первый день S1. — Извините, — спросила она, похлопав меня по спине. — Насколько вам комфортно, чтобы я прикоснулась к вашей заднице? Я оглянулась. Увидела красивый, вздёрнутый нос и зелёные, как бутылочное стекло, глаза. — Не очень. — Тогда вам придётся избавиться от любых сомнений в течение следующих нескольких секунд. — Почему? — Потому что вы явно сели в голубиный помёт, и задняя часть ваших джинсов выглядит так, будто вы обосрались. Я попыталась посмотреть через плечо. Ничего не увидела. — В одиночку не получится, — сказала она сочувственно, прежде чем улыбнуться и добавить: — Кому-то придётся пощупать. Пусть это буду я. Роуз была права: она нужна была мне в жизни по многим причинам, большинство из которых даже не имели косвенного отношения к химчистке. Она была непочтительной и доброй. Всегда честной и никогда не осуждающей. Я обожала её с самого начала, а потом обожала её ещё больше, когда она познакомила меня с Джорджией, её дикой, любящей вечеринки кузиной. Я всегда хотела быть тридцатью тремя процентами трио, и, чёрт возьми, они справились. Последние четыре года они были рядом во всём: экзамены, навигация в новой стране, выяснение, что, чёрт возьми, я хочу делать со своей жизнью. Маленькие трагедии и ошеломляющие радости повседневной жизни. За исключением того, что Роуз и Джорджия сейчас недоступны для меня. Они, к сожалению, заняты тем, что принимают сторону друг друга. А также сторону Элфи — парня, который бросил меня ровно шесть дней назад, после полутора лет вместе. — Это не работает, — сказал он мне с болезненным гримасой. — Извини, Майя. Просто не работает. Я задавалась вопросом, почему он был так скуп на детали, и... Ну. Теперь я знаю, не так ли? И вот я здесь, вытирая сопли рукавом своего свитера, просматривая свои контакты в поисках номера брата. Я использую его так редко, что не могу сразу найти. Я не сохранила его как Элай? Или Киллгор? Как, чёрт возьми, я— А. Вот он. Должно быть, в тот день я чувствовала себя очень остроумной. Зилла, Бро. Я слушаю гудок. Делаю глубокий вдох. Я не хочу звучать так, будто у меня нервный срыв, когда я говорю Элаю, что... Что? Что я собираюсь сказать своему брату? Привет, какой-то мудак, с которым я встречалась, но даже не сказала тебе, только что разбил мне сердце. То есть, чего я пытаюсь добиться— — Harkness Group, чем могу помочь? — спрашивает женский голос. Он добрый, с лёгким пластиковым оттенком. Как у регистратора. Я случайно позвонила на работу брату? — Здравствуйте. Я ищу Элая Киллгора. Я думала, это его номер телефона? — Мистер Киллгор направляется в Австралию, и в течение следующих нескольких часов его звонки перенаправляются мне. С кем я говорю? — Майя. Я— — А, да. Мы ждали вашего звонка. — Вы... ждали? — Пожалуйста, подождите. Короткая интерлюдия джазовой лифтовой музыки быстро прерывается отрывистым: — Да? Это мужской голос, богатый, чётко артикулированный, с небольшой хрипотцой. Знакомый, но я не могу его вспомнить. Не моего брата. Что, чёрт возьми, можно ответить на «Да»? Я прочищаю горло. — Здравствуйте. Я ищу Элая? — Элай сейчас на пути к вам. — ...Он? — Верно. — У него акцент. Не шотландский и не американский. — А пока я могу обсудить финансовые стимулы. Мой нос течёт, и я стараюсь, чтобы мой всхлип был тихим. — Это очень щедро с вашей стороны, но я в порядке. — Понятно. Мне сообщили, что вы беспокоитесь о carveouts, и— — Я не беспокоюсь. Потому что я не знаю, что такое carveout. — Прошу прощения? — Всё, что я хочу, это... — Мне удаётся более или менее контролировать дрожь в голосе, и я начинаю снова. — Это поговорить с Элаем, так что— — Как управляющий директор, — прерывает он, твёрдо, — позвольте мне заверить вас, что пока Элай в полёте, я более чем способен— — Вы способны соединить меня с Элаем? Потому что это всё, о чём я прошу. Да, это был взрыв. За которым последовала молчаливая, затяжная пауза. И: — Возможно, произошло недопонимание. Я говорю с генеральным директором Mayers? — Я Майя. Майя Киллгор. Сестра Элая. — Вы... — Глубокий вздох. — Конечно, блять, вы. И вот тогда, наконец, я узнаю голос. Он принадлежит Харку. Или, Элай называет его Харк. Полное имя, Конор Харкнесс. Нет, ирландское написание. С одним 'n'. Вот что это за акцент. Конор Харкнесс. Он хороший друг моего брата. Возможно, лучший, хотя взрослые мужчины редко используют это слово. Наши орбиты пересекались десятки раз, но в отличие от Минами, Харк никогда не проявлял ко мне ни малейшего интереса. У меня есть слабые воспоминания о том, как он сидел в нашей гостиной, пил пиво с Элаем, носил одежду для «высоких финансов», говорил вещи для «высоких финансов». Я не могу вспомнить, чтобы он когда-либо взглянул в мою сторону или начал хоть один разговор. Честно говоря, это было облегчением. Было невесело, быть такой молодой, чувствовать на себе взгляды взрослых мужчин. Я тоже никогда не делала никаких шагов. Я могу перечислить немного вещей, которые заинтересовали бы меня-подростка меньше, чем парень вдвое старше меня. После переезда в Великобританию я долго не возвращалась за океан, предпочитая проводить каникулы с Роуз и её семьёй, затем с Элфи. Прошлым летом, между третьим и четвёртым курсом, я ненадолго вернулась, но, должно быть, не пересеклась с Харком, потому что... Честно говоря, я забыла, что он существовал. — Вы думали, я Mayers какой-то там? — Да. Было бы неплохо, если бы вы представились в начале звонка. Майя. Он звучит раздражённо, что идеально соответствует моим воспоминаниям о его темпераменте. Немного мудак, казалось, был его доминирующей чертой характера. Я не из тех, кто рассыпается под тяжестью грубого ответа, но сейчас я не в самом эмоционально отрегулированном состоянии. — Хорошо, ну... Могу я поговорить с моим братом? — Его самолёт только что взлетел. Это займёт некоторое время. Мой живот сжимается. — Есть ли какой-нибудь способ связаться с ним? — Вы можете написать ему, но после того, как он поднялся на борт, пилот объявил, что Wi-Fi не работает. Возможно, мне придётся кричать. Или нет. Придётся подождать и посмотреть. — Сколько часов полёт? — Без понятия. Двадцать? — Двадцать? — Может быть, больше. Или меньше. Я не лицензированный авиадиспетчер. Но есть новая технология, которую вы можете использовать, чтобы выяснить это. — Какая технология? — Google, называется. Я закрываю глаза, и слёзы снова начинают течь. Я не могу справиться с этим... не могу. Не прямо сейчас. — Ну, если вы услышите о нём раньше, чем я, пожалуйста, скажите ему, чтобы он перезвонилмнепоэтомуномеру. Я едва успеваю выплюнуть последние несколько слов, прежде чем повесить трубку и разразиться новым приступом слёз. Я рыдаю несколько секунд, затем наклоняюсь, чтобы укусить мячик своего колена, покрытого джинсовой тканью. Чёрт бы его побрал. Чёрт бы его побрал, и чёрт бы побрал всех ёбаных мужиков. Если бы не они, я бы не сидела в грёбаном парке после грёбаной темноты— Мой телефон звонит. Я беру трубку, слишком полная надежды и заплаканная, чтобы проверить Caller ID. Глупо спрашиваю: — Элай? — Ты плачешь? — Это Конор Харкнесс. Снова. — Нет, — рычу я. Между всхлипами. — Ты плачешь. — Какое тебе дело? Зачем ты вообще мне перезвонил? — Потому что ты семья Элая. И ты плачешь. Он звучит обвиняюще. Как будто он лично стал жертвой худшей недели в моей жизни. — Мы можем просто повесить трубку? Тебе нужно поговорить с Mayers, а я бы хотела не переживать этот паршивый момент с кем-то, кого я едва знаю. — Почему паршивый? Что случилось? Вопрос... какой-то противоположный заботливому. — Почему я должна тебе говорить? — Потому что твой брат недоступен, а я, блять, взрослый, а ты нет. Это моя гражданская ответственность — убедиться, что детей не похищают, или какое-то подобное дерьмо собачье. — Детей? Ты серьёзно? Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь? — Ты не младшая сестрёнка Элая? — Младшая сестрёнка? Сколько, по-твоему, мне лет? — Тебе тринадцать, или около того. Я выдыхаю, шокированная. — Мне было тринадцать. Семь лет назад. — Что? Тебе не двадцать. — Конечно, двадцать. — Серьёзно? — Да. — Чёрт. — Он бормочет что-то ругательное о ходе времени, и я закатываю глаза. — Теперь, когда я рассказала тебе о вращениях Земли вокруг Солнца, до свидания. Я собираюсь повесить трубку, но— — Нет, не до свидания. — Его речь короткая. Властная. Ужасно очевидно, что он привык, что люди делают, что он говорит, без вопросов. — Скажи мне, почему, чёрт возьми, ты плачешь, чтобы мы могли установить, что это просто куча несущественного дерьма, и я мог повесить трубку с чистой совестью. Что за кусок дерьма. — Хорошо, во-первых, твоя душа никогда не была ничем, кроме измазанного углём. Бьюсь об заклад, ты сжигал муравьёв увеличительными стёклами, когда был малышом, ещё во времена Протестантской Реформации. — Это явно клевета, и я не заслуживаю— — Во-вторых, я не понимаю, почему я должна тратить своё время на тебя, абсолютное ничтожество в моей жизни, которое явно думает, что я всё ещё играю с куклами Полли Покет, несмотря на то, что я зарегистрирована для голосования уже два десятка грёбаных лун. Чувак, я едва тебя знаю, и то, что я обнаруживаю, не лестно. Так что прости, если я не поделюсь своей историей жизни и не расскажу тебе, что мой парень, с которым я встречалась больше года, бросил меня на прошлой неделе ради девушки, которая не только оказывается кузиной моей лучшей подруги, но и моей соседкой по комнате. И вчера, когда я вернулась из спортзала, они втроём ждали, чтобы устроить мне какое-то импровизированное вмешательство и сказать мне, что будет бесконечно эгоистично и злобно с моей стороны стоять между их вихрем, роковой романтикой. И поскольку они набросились на меня, я так разозлилась, что забыла сделать свои тупые дыхательные упражнения, забыла и счёт, а потом я кричала, что им можно заниматься этим на любой поверхности нашей квартиры, а мне всё равно, и что я пожелала им жизни, полной болезненных, гнойных ЗППП. И этим у-утром, когда я проснулась, они были там, на кухне, смотрели ток-шоу, целовались под моим шкафом, где я храню свои вафли Tunnock's для эмоциональной поддержки, и они с-сказали мне, что я должна стыдиться своего поведения прошлой н-ночью, что они боятся моего гнева и моих н-непропорциональных реакций, что я виновата в том, что была агрессивной, и я не м-могла этого больше выносить, поэтому я выбежала из д-двери, и теперь я никогда, никогда, блять, не х-хочу возвращаться. Последняя часть выходит в виде плаксивого, лепечущего, маниакального визга. Я могу судить по тому, как прохожие поворачиваются в мою сторону, и по тому факту, что Конор Харкнесс, явно не из тех, кто когда-либо молчит, замолчал. Я снова прячу лицо в ноги, желая слиться с корнями вишнёвого дерева, под которым сижу. Сейчас, — говорю я себе, — было бы хорошее время, чтобы завершить этот звонок. Я так и сделаю. Затем, может быть, найду паб, где смогу напиться, и— — Ну, — говорит Конор. — Блять. Что-то в этом слове — лёгкий акцент, может быть, или его приглушённое качество, заставляет меня фыркнуть. — Действительно. — Я не знаю, что, чёрт возьми, делать с этой информацией. — Это именно то, что я пыталась сказать, ублюдок. Я слишком эмоционально истощена, чтобы вложить в оскорбление какую-либо злобу, но оно всё равно отдаётся эхом между нами — пока я не слышу глубокий, богатый смешок. В отличие от всего остального в этом разговоре, он тёплый, и это немного похоже на... не объятие, нет, но на руку, успокаивающе поглаживающую мою спину. Так что я тоже смеюсь. Даже когда он говорит: — Я готов признать, что «куча несущественного дерьма» может быть не самым точным описанием твоего затруднительного положения. — Да? — Я поднимаю подбородок. Улыбаюсь чернеющему небу. — Как великодушно. — Есть ли где-нибудь ещё, где ты могла бы остановиться на некоторое время? У друга? — Мои друзья — это те, от кого я пытаюсь убежать, — не говорю я. Моё сердце уже слишком близко к тому, чтобы разбиться. — Скамейка в парке. Это считается? Он фыркает. — Я забронирую тебе отель, в котором ты остановишься. И заплачу за него. — Это мило, но... деньги не проблема. Элай всегда следил за этим. Финансовая независимость от него — мой приоритет, и я здесь по стипендии, работаю неполный рабочий день. Я стараюсь не трогать средства, которые Элай предоставляет для чрезвычайных ситуаций, но я могла бы сама забронировать себе отель. Однако слова Конора воскрешают смутное воспоминание. Разве не Конор платил за мои поездки, когда мне было четырнадцать, и я проходила стажировку в той местной новостной станции в Калифорнии? А в следующем году, когда Элай уехал в командировку, разве не он возил меня в школу и обратно целую неделю? Погоди. Разве Конор не встречался ещё и с Минами? Да, встречался. И это кажется... неправильным. Минами была так близка к материнской фигуре, как только могла быть после смерти мамы, и я буду вечно её обожать. Так что я могу быть предвзятой, но... как Конору Харкнессу, верховному мудаку, удалось заполучить кого-то вроде неё? — Где ты вообще? — спрашивает Конор. Кажется, что-то приходит ему в голову. — Кое-что медленно возвращается ко мне. Ты переехала в Европу, чтобы учиться в университете, верно? — Значит, ты всё-таки знаешь это. Ты думал, что тринадцатилетние дети поступают в колледжи в чужих странах? — Не могу сказать, что я когда-либо думал об этом. Где ты, конкретно? — Я не скажу тебе, незнакомцу, где я живу. — Да ладно, Майя. Не то чтобы у меня не было ресурсов, чтобы это выяснить. Ритмичный стук. Как будто он печатает, или барабанит пальцами. — Давай посмотрим. Ты упомянула Tunnock's. Наверное, продаётся везде в мире, но особенно популярен в Шотландии. Я выдыхаю. Слишком громко. — А. — Он звучит невыносимо довольным. — Сент-Эндрюс? Эдинбургский университет? — Ублюдок, — беззвучно произношу я. — Неважно. Я выясню. Вернёмся к теме — я не собираюсь ругать тебя за твой выбор друзей и соседей по комнате. — Ты слишком добр. — О, я нет. Я даже недостаточно добр. Я просто совершал похожие ошибки. Чего я не понимаю, так это: почему ты не должна злиться на то, что они принесли свои отношения в твой дом? — Потому что, — говорю я. Я надеюсь, он поймёт по моему тону, что на самом деле я имею в виду: отвали. — Потому что...? — Я не знаю. Я была... Я не должна была кричать на них. — Среди всех нанесённых ударов, здесь, это кажется наименее вопиющим. — Я знаю, но... у меня проблемы с управлением гневом. — У тебя? — Да. С некоторыми людьми. Не со всеми. Я, знаешь ли, не злюсь на парня из отдела обслуживания клиентов в Costco. — В Шотландии есть Costco? — Да. Уже давно. — Но ты не ругаешь их работников. — Нет, я... — Я сглатываю. — В основном с людьми, о которых я забочусь. Когда я чувствую, что они меня обидели, я склонна отвечать. — Хм. Понятно. Ты совершенно выводила Элая из себя, когда была подростком, не так ли? Я смеюсь. — Возможно, и посмотри, к чему это привело. Мы с ним едва разговариваем. Но когда я переехала сюда, я решила, что хочу стать лучшей версией себя. И поскольку большинство моих проблем сводится к тому, насколько я всегда злюсь, я начала делать всё это дерьмо. Терапия. Ведение дневника. Выявление триггеров. И это работает, по большей части. Но сейчас я... Я в ярости на них, и я не могу понять, это я откатываюсь назад, или это праведное, законное чувство. Должна ли я просто держать это в себе? Я просто... Я хотела, чтобы Майя из Шотландии была уравновешенной, лёгкой на подъём и беззаботной, но... — Похоже, Майя из Шотландии больше похожа на пластиковую куклу, чем на настоящего человека. Я крепко закрываю глаза. Ночной воздух становится холодным. — Да. — Я прочищаю горло. — Майя из Шотландии немного «выбери меня». — Что это значит? — Это просто... — Я вздыхаю. Какого чёрта я делаю, играя в тезаурус для Конора Харкнесса? — Слушай, я сейчас повешу трубку. И... — Ты собираешься сделать что-то глупое? — Что? Нет. Это не так. Я просто... Я пойду домой, наверное. — К твоей соседке по комнате. И твоему бывшему. — Да. Я... Да. — Я тру лицо. — На самом деле, может быть, я пойду в библиотеку на пару часов. Просто чтобы максимизировать свои шансы, что они будут спать. — Майя. — Так странно слышать, как он использует моё имя. — Я могу найти тебе другое место для проживания за секунду. — Ты дружишь с Booking.com? — Нет, но у меня есть исполнительный помощник по первому зову. Я не должна смеяться, особенно учитывая, что работать на Конора Харкнесса, должно быть, адски трудно. — Проблема в том, что это моя квартира. И мне осталось пару месяцев до конца семестра. И моя выпускная церемония — у меня диплом с отличием. Я усердно работала для этого. Я не собираюсь бросать свою жизнь, или даже нашу совместную кампанию D&D. Я н-не собираюсь убегать, как будто это я д-должна стыдиться. — Ты не должна, — соглашается он. Как будто никогда не было сказано более очевидного чувства. — Просто... отторжение. Элфи был моим первым долгосрочным парнем, и одним из людей, которые знают меня лучше всего в целом мире, и это унизительно, что однажды утром он проснулся и решил, что я недостаточно умна, или смешна, или горяча для него. Джорджия такая непринуждённая и красивая, и все хотят с ней общаться. А я тем временем... Я чувствую себя лишней, и я начинаю задаваться вопросом, будет ли такой вся моя оставшаяся жизнь. Так что, зная, что в течение следующих двух месяцев эти двое будут жалеть меня, и греться в своей совместности, и, возможно, строить пять-десять процентов своего разговора перед сном вокруг того, как я, несомненно, умру в одиночестве... Я снова плачу, и это гораздо больше, чем я когда-либо собиралась раскрыть, больше, чем я помню, чтобы кому-либо признавалась, и... Чёрт с ним. Я не могу. — Спасибо, что поговорил со мной. Мне теперь лучше. На самом деле, не лучше. Но я всё равно вешаю трубку, даже когда он начинает говорить что-то, что я отказываюсь слушать. Мой телефон мокрый от слёз. Я вытираю его, как могу, а затем решаю выключить, на всякий случай. Я отряхиваюсь, беру рюкзак. Даже в внезапном крахе моей жизни у меня есть одна уверенность: тест по ядерной астрофизике на следующей неделе. Библиотека университета открыта, поэтому я направляюсь на Джордж-Сквер и позволяю её красивым, похожим на книжные полки экстерьерам успокоить меня. Под сводчатым потолком зала мне приходится заставить себя глубоко вдохнуть. Я была здесь с Элфи и Роуз больше раз, чем могла сосчитать на пальцах рук и ног. Джорджия тоже присоединялась к нам. Они с Элфи оба курят, поэтому часто выходили на перерывы и возвращались, выглядя разрумянившимися и пахнущими сигаретами. Хотя мне никогда не нравился этот запах, он стал мне так дорог, что... Я идиотка. Я, блять, идиотка. Я заслуживаю этого. Я отказывалась ревновать или подозревать. Разве отношения не должны строиться на доверии, взаимном уважении и любви? В чём тогда смысл? Я должна жить в состоянии повышенной готовности, когда— — Смотри, куда идёшь, — шипит на меня парень после того, как я в него врезаюсь. Я бормочу извинение и сажусь за ближайший стол, прилагая сверхчеловеческие усилия, чтобы сосредоточиться на орбитальных периодах. Ну и что, что цифры и слова время от времени расплываются. Ну и что, что я едва успеваю сделать пятую часть того, что успеваю в обычную ночь. Ну и что, что у меня болит голова, и моё тело весит миллион камней, и— Чёрт с ним. Прошло больше трёх часов. Я иду спать. Уже поздно, но это ещё и пятница. Улицы вокруг кампуса всё ещё шумят. Я тащу себя к своей квартире на Поттероу, желая, чтобы догадалась взять более тёплую куртку, прежде чем выбежать этим утром. Уже почти полночь, когда я говорю последнюю молитву Пожалуйста, пусть Элфи и Джорджия будут в постели и вставляю ключ в замок. Как только я открываю дверь, из кухни доносятся оживлённые голоса. Мой желудок скручивается и рассыпается, как конфетти. — Не блюй, — напоминаю я себе. — Иначе тебе придётся это убирать. Элфи и Джорджия смеются, и к моей комнате нет другого пути, кроме как мимо их отвратительного веселья. Я снимаю обувь носком, выпрямляю плечи и запрещаю себе сжиматься от смущения. — Привет, — говорю я, заставляя свой голос звучать вежливо. — Привет, Майя. — Джорджия, виденье в своих буйных светлых локонах и атласном домашнем костюме, приветствует меня любящей усмешкой. Очевидно, она выпила своего Kool-Aid и убеждена, что её единственный грех заключался в том, чтобы влюбиться и получить ответную любовь. Рядом с ней Элфи, с его вечно растрёпанными волосами и очаровательно кривыми зубами. У него, по крайней мере, хватает такта выглядеть раскаивающимся. — Привет. Они не одни, но третий в их группе — не Роуз, как я предполагала. На самом деле, полная противоположность, насколько это возможно. Прислонившись к стойке, стоит высокий, красивый мужчина. У него тёмные, густые волосы, квадратная линия челюсти, покрытая тенью бороды. Сильные брови, подчёркивающие его светло-карие глаза. Он знаком, но... почему? Я осматриваю сшитый на заказ костюм, то, как его бицепсы заполняют закатанные рукава рубашки, нависшие, прикрытые веки, которые заставляют его выглядеть смесью сонного и раздражённого, лоферы, скрещенные на полу из линолеума... Он улыбается мне. Слабая, едва заметная, акулоподобная дуга его полных губ. Я чувствую, что должна быть напугана. Но... чем? — Майя, — говорит тёплый, глубокий, недавно слышанный голос. Вот тут до меня, наконец, доходит. Конор Харкнесс у меня на кухне.