Глава 7

НАШИ ДНИ

ТАОРМИНА, ИТАЛИЯ

Итальянцы едят поздно ночью. По крайней мере, так кажется. Начало июня на Сицилии означает, что солнце полностью сядет только после восьми, но к тому времени, как мы с Ньотой спотыкаясь выходим на освещённую фонарями террасу-сад, небо уже тёмное. Если бы не ясное сияние звёзд, я бы не смогла различить, где начинается воздух, а где — море. Не помогает и то, что мы последние два гостя, которые приходят на ужин. И опоздали примерно на пять минут. Мы идём бок о бок по булыжной дорожке, готовые совершить наш позорный вход. — Почему они все такие чертовски пунктуальные? — бормочет Ньота мне на ухо. — Как нам удалось не быть такими? Прогулка от её комнаты заняла у нас сорок пять секунд, максимум. Опаздывать — это, должно быть, своего рода суперспособность. А проблема свадебной вечеринки из тринадцати человек — включая её, меня и шестнадцатимесячного малыша — в том, что она просто недостаточно многолюдна, чтобы скрыть наши ужасные манеры. Все уже сидят за длинным, прямоугольным столом, который накрыт на платформе из каменной плитки, прямо посреди пышного сада. Гирлянды сказочных огней пересекаются над ним, как навес, отбрасывая тёплое золотистое сияние на хрустящую белую скатерть и деревенские центральные композиции из полевых цветов. Когда прибрежный ветерок усиливается, пламя свечей, уютно устроившихся в маленьких терракотовых баночках, мерцает, заставляя стеклянную посуду искриться. Красные фонари свисают с ближайших деревьев, кипарисов и олив, как будто отмечая границу между виллой и её рощами. За всем этим над восточной Сицилией возвышается торжественный, освещённый луной силуэт. Гора Этна. Большинство гостей уже потягивают тёмно-красные вина и рюмки с чем-то, что кажется, светится неоново-оранжевым. Одновременно происходит по крайней мере три оживлённых разговора, громких даже на фоне гипнотического хора цикад. Когда Тинни лает, а затем мчится ко мне, как будто я солдат, вернувшийся из столетней командировки, они все замолкают. Тиша замечает нас и начинает стучать по своему бокалу ножом. — Приготовься, — шепчет мне Ньота. — Это вечер открытого микрофона для неудачников. — Наконец-то, — заявляет её сестра. — Вот они — наши самые выдающиеся гости, дарующие нам своё бесценное присутствие. Все смеются. Мои щёки горят, как от солнечного ожога. Ньота грациозно делает реверанс и бормочет: — Маленький Иисус, почему ты не сделал меня единственным ребёнком? Но её улыбка остаётся на месте. Это акт чистого чревовещания. — Самые тяжёлые битвы — сильнейшим солдатам, — шепчу я, ища глаза Ру. Прости, — беззвучно говорю я ей, поглаживая Тинни по спине. Я могла бы подойти к ней, обнять её, может быть, даже поволноваться о том, как потрясающе она выглядит в своём белом платье и французской косе. За исключением того, что она бы это ненавидела. Она пожимает плечами, изгиб её губ маленький, но тёплый. — Что вы двое можете сказать в своё оправдание? — спрашивает Тиша. Рука, обнимающая спинку её стула, принадлежит её жениху, Диего. Он технологический брат из Silicon Hills, которого я очень, очень хочу считать раздражающим за то, что он часть толпы, разрушающей мой странный маленький город. К сожалению, он расстроил мои планы, оказавшись очаровательным и никогда не нося жилет Patagonia, не ездя на Tesla Cybertruck и не пья Soylent. Я остаюсь в состоянии повышенной готовности; тем временем я машу ему в ответ, когда он ухмыляется мне. — Думаю, мы можем их простить, детка, — говорит он. — Держу пари, у них есть веские оправдания. — Например? Он пожимает плечами. — Их мозг не полностью сформирован? — Ах, да. Сырая, невыпеченная префронтальная кора юности. Ньота закатывает глаза. — Тиш, перестань ревновать, потому что вечеринка не начинается, пока я не приеду. Мы были просто поглощены нашей темой обсуждения — злыми девочками, которые ведут себя высокомерно и превосходно, хотя, как известно, писали в постель до подросткового возраста. — Мне было девять— — Я не говорила, что мы говорим о тебе— — — и мне приснился кошмар— — — и всё же ты так защищаешься, интересно, почему? Ньота садится напротив своей сестры, готовая провести ночь в препирательствах. Тиша была лучшей подругой Ру с детства, и некоторое время я обижалась на брата за то, что он не влюбился в неё. Я никогда не говорила этого вслух, и надеюсь унести это с собой в могилу, даже больше, чем тот раз, когда я приняла жевательную конфету и написала Малале в личные сообщения, чтобы сказать ей, что я уверена, что мы будем лучшими подругами, даже больше, чем тот факт, что я списывала на каждом экзамене по истории в восьмом классе и ничего не знаю о Первой мировой войне, даже больше, чем личность человека, о котором я фантазировала, мастурбируя последние три года. Но когда я впервые встретила Тишу, с ней было так легко разговаривать. Она смеялась над моими шутками, и не давала разговорам скатиться в тревожную тишину, и позволяла себе быть очарованной мной. Тем временем, Ру... В начале её отношений с Элаем, когда я всё ещё жила с братом, она была холодной и недоверчивой. Я ей не нравлюсь, — думала я. Она предпочла бы, чтобы меня не было рядом. Это скручивало мне желудок, страх, что её неприязнь отнимет у меня единственного оставшегося члена семьи сразу после того, как я восстановила с ним связь. Тогда я узнаю, действительно узнаю, что значит быть одной в мире. Но Элай был на седьмом небе от счастья. Я, возможно, была ревнивой, собственнической, наглой сестрой, но не настолько жестокой, чтобы отнять это единственное в жизни счастье. Поэтому я продолжала стараться. Пробивалась сквозь деликатный танец Ру и меня, суетящихся на кухне, безмолвных. Вымученные улыбки, когда я возвращалась домой после школьного дня, а она смотрела на меня своими широкими, серьёзными голубыми глазами. Бросала себе вызов заставить её хотя бы терпеть меня. Затем, рано утром, через несколько месяцев после того, как она вошла в нашу жизнь и превратила её в вихри, она появилась на пороге. — Мне жаль, — сказала я, — Элай в командировке до конца недели. Он, должно быть, забыл тебя предупредить— — Я здесь ради тебя. — Её низкий, хриплый голос был твёрдым. — С днём рождения, Майя. Она протянула горшок, и я приняла его. Из керамической вазы выросло светло-зелёное, широко­листое растение. — Это кукамелон, — объяснила она. — Особый вид огурца. Я заметила, что ты любишь соленья, и подумала, что тебе это понравится. Они меньше, примерно размером с кончик твоего пальца, и обычно более кислые, чем обычные огурцы. — Ты сказала «кукамелон»? — Да. Они не являются гибридами огурцов и арбузов, это распространённое заблуждение. Хотя это то же самое семейство, Cucurbitaceae. По мере роста растение, возможно, придётся пересадить в более крупный контейнер, и... Она резко остановилась. Посмотрела вниз на свои ноги. И я почувствовала себя полнейшей идиоткой. Ру не была холодной, или злой, или высокомерной. Ру не ненавидела меня. Ру была неловкой. Я моргнула, не зная, что сказать. И, возможно, бессознательно передала это азбукой Морзе, потому что она добавила, чуть громче шёпота: — Дело не в тебе, Майя. Ты была очень гостеприимна. Я благодарна за это. Хотя не всегда могу это показать. — О. — Я не очень хороша в этом. — В этом? Она вздохнула. Кивнула. — В этом. Это должно было быть туманное, непонятное утверждение, но облегчение от него заставило меня почувствовать, будто я всплываю на поверхность после недель под водой. Мне пришло в голову, что, возможно, причина, по которой Ру не много смеялась, заключалась в том, что ей было трудно понять, смеются ли над ней люди или вместе с ней. Что она не говорила, потому что не знала, что сказать. И что я могла бы быть немного менее самовлюблённой. — Я не против тишины. Я... — Я пожала плечами. Ру ничего не сказала, просто спокойно ждала, пока я закончу, и в тот непоколебимый момент я точно поняла, почему Элай так неудержимо влюбился в неё. — Я не против, — повторила я. — Пока ты не планируешь убедить моего брата, что я неудачница. Это заставило её замолчать. — Элай тебя обожает. — Да? Мне иногда страшно. Потому что... ты знаешь. Между нами не всегда было хорошо. Она кивнула. — И у меня на самом деле больше никого нет. — Я понимаю. У меня есть младший брат. Но он... Всё складывается не очень хорошо. Мы посмотрели друг на друга. Я не сказала, что если она хочет сестру, она может быть моей сестрой. Она не сказала, что если я хочу большую семью, я должна иметь её в виду. На самом деле, ни одна из нас почти ничего не сказала. Но всё изменилось. Я поставила горшок с кукамелоном на заднее крыльцо, и он не только не принёс обещанных ею плодов, но и перестал расти. Вот тогда я передала заботу о нём обратно Ру, которая к тому времени практически переехала. Она выходила его с грани смерти, а потом у меня появились самые милые маленькие корнишончики размером с виноградину, чтобы перекусить, и будущая невестка, с которой можно часами сидеть на диване, делать уроки, пока она читает свои сухие научно-популярные книги. Время от времени мы поднимали головы, обменивались маленькой улыбкой и возвращались к тому, чтобы быть в одиночестве, вместе. Через несколько недель, когда Джейд начала искать квартиру, она поняла, как мало может себе позволить без соседа по комнате. — Я могла бы пойти жить с ней. Тебе нужно, чтобы я съехала? — спросила я своего брата. — Честно? — Честно. Он покачал головой. — Нет. И Ру тоже. Нам нравится, когда ты рядом. Она беспокоится, что ты исчезнешь из нашей жизни, и... может быть, я тоже? — Я бы не стала— Его бровь поднялась. — — делать этого снова. Он рассмеялся. — Я знаю, что ты не можешь жить со своим взрослым братом всю оставшуюся жизнь. Но мне бы очень хотелось, чтобы ты была рядом. Строго по причинам выгула собаки. — Его лицо было абсолютно серьёзным. Я кивнула, столь же торжественная. — Ты тоже мне нужен рядом. Строго по причинам донорства органов. — Как удачно. Вот так мы с Джейд и нашли квартиру в пяти минутах ходьбы. Я никогда не ожидала, что у Ру и Элая будет свадьба в экзотическом месте, учитывая её проблемы с социализацией. Но никто здесь не потребует от неё ничего большего, чем она готова дать. Здесь нет придурков. Кроме, может быть... Мой взгляд скользит по фигуре, стоящей под гирляндой бистро-огней. Немедленно отскакивает обратно к безопасности стола. — Я сохранила тебе место рядом со мной, — говорит мне Минами, и я благодарна и облегчена, как будто меня спасли от поисков места во время обеденного перерыва в пятом классе. Она протягивает руки, и я ныряю в объятия. Её прямые, тёмные волосы пахнут детской присыпкой и тем же пикантным ароматом, который был у неё, когда она впервые обняла меня, на похоронах моего отца. Она гладит мои волосы за ушами, осматривая моё лицо. В этом есть что-то материнское, родительское, но, в отличие от того, когда Конор называет меня девочкой, это не заставляет меня ощетиниться. Она заслужила это, научив меня пользоваться тампонами, прочитав все мои заявления в колледжи, отговорив меня от бритья бровей по крайней мере дважды. И если тот факт, что она бывшая Конора, делает всё это странным, я предпочту об этом не думать. — Ты выглядишь усталой, — говорит она. — Да. Отлично посплю сегодня ночью. Как дела, Сал? Её муж, коренастый, молчаливый, постоянное присутствие рядом с ней, хмыкает мне. Это означает: Я очень о тебе забочусь, но не проси меня составить предложение. — Где Её Величество? — спрашиваю я. — Она влюблена в запах жасмина, поэтому Харк отвёл её к дереву, чтобы посмотреть на цветы вблизи. Эй, Каэде? Здесь кто-то, кто хочет тебя увидеть! Когда Каэде замечает меня, её лицо загорается, ярче, чем фонари. Маленькие ручки тянутся в мою сторону. — Привет, принцесса! — Я машу, игнорируя мужчину, который её несёт. — Ма-да, — визжит она, что является самым близким, что она может сказать к моему имени. Она, каким-то образом, идеальное сочетание своей матери и отца: светло-каштановые волосы и тёмные глаза, маленькая и пухленькая. Каэде была моим первым знакомством с маленькими детьми. — Я думаю, я хочу такого же, — сказала я Минами в день её рождения. — Или трёх. И я хочу, чтобы они были как она. Вот так я стала официальной няней Каэде. В течение недель с момента возвращения из Швейцарии я присматривала за ней почти каждый день. Что, по словам Минами, является «большой неоплачиваемой работой. Ты бы не предпочла пойти на вечеринку?» — В восемь тридцать утра? — Или... Я не знаю. Кататься на скейтборде? Звонить с розыгрышами? Заниматься ядерным делением? Я не знаю, чем занимаются двадцатилетние в наши дни. — Ты шутишь? Мне нравится тусоваться с Каэде. Она моя лучшая подружка. Не так ли? Каэде улыбнулась, зубастая, и протянула мне свою плюшевую игрушку-осьминога — самое громкое «да». Проблема в том, что я, возможно, её лучшая подружка, но не единственная. — Значит, Майя здесь, а я старая новость, хм? — Глубокий, притворно-грубый тон, сопровождаемый лёгким щекоткой её круглого животика, от чего она заливается смехом. Трагедия, как сильно ей нравится Конор. Я думала, что дети рождаются со встроенным детектором мудаков, как собаки. С другой стороны, Тинни тоже часто ищет объятий у врага. — Привет, малышка. — Маленькие ручки Каэде обвиваются вокруг моей шеи. Рука Конора касается моей спины, затем задерживается там, чтобы убедиться, что ребёнок хорошо поддержан. — Осторожно, — бормочет он, не отпуская. — Она стала тяжелее. — Я справлюсь, я... Это огромная ошибка — смотреть на него. Встретиться с ним глазами. В них есть что-то, скрытая, сдержанная, покорная грусть, которая напоминает мне о том, как он впервые передал мне Каэде. — Я справлюсь, — повторяю я, твёрдо. Конор кивает, медленно, и возвращается на своё место.