Глава 9

— Ты потерялся? — спрашиваю я. Это выходит едко и сердито, но на этот раз я не против позволить своему темпераменту вырваться наружу. — Хорошая ночь для наблюдения за звёздами, — говорит Конор, присоединяясь ко мне на скамейке. Он не похож на парня, который, по сути, сказал мне отвалить два часа назад, не сейчас, когда он рассеянно треплет шерсть Тинни, голова запрокинута, а глаза устремлены вверх. Сильные мышцы его шеи соединяются с резким изгибом его челюсти. — Какая из них Антарес, напомни? Я указываю на неё, и он кивает. Его горло двигается, когда он глотает. Я чувствую себя... подвешенной. Оторванной от якоря. Звёзды — это один конец вселенной, волны, целующие берег, — другой. А затем мы вдвоём, парящие где-то посередине. — Она всё ещё твоя любимая? — тихо спрашивает он. Я тоже откидываю голову назад. Нет облаков, закрывающих россыпь звёзд, нет смога, поднимающегося, как занавес затемнения. В этом южном небе поразительно легко различить созвездия. — Всё ещё входит в мой годовой отчёт, да. — Я понимаю почему. Выглядит точно так, как ты говорила. — Его губы дёргаются. — Рад, что успел хорошо рассмотреть перед её неизбежным взрывом. Конор знает, как много значат для меня звёзды, потому что я ему рассказала. Я объяснила ему, что научил меня папа. Что мы ездили в походы с его телескопом, и он учил меня рисовать фигуры в небе. Что даже после того, как папа ушёл, звёзды и телескоп всё ещё были там. Я рассказала Конору, и он слушал, как всегда, говоря очень мало, медленный ритм его дыхания служил мне якорем через телефон. Он всегда звучал одинаково, независимо от того, были ли между нами тысячи миль океана или всего лишь горстка улиц Остина. Конор слушал, и вздыхал, и никогда не давал мне банальностей, которые все остальные так легко раздавали — не твоя вина, ты не могла это предотвратить, всего двенадцать, только что потеряла мать, не твоя ответственность. Слышать такое только делало голоса в моей голове громче. Я никогда не говорила Конору, но у него был инстинкт, когда дело касалось меня. Он знал, что всё, что я хотела, — это не быть одной. Поэтому он слушал, и только один раз, поздно ночью, за несколько недель до того, как покончить со звонками, он сказал: — Я хотел бы вынести это за тебя, Майя. Я ему верила. Потому что я, блять, идиотка. — Здесь она выглядит даже лучше, чем дома, — говорю я, моргая на её яркий, ржавый цвет. — Я рад. Каэде ахает, обрадованная голосом Конора. Семенит к нам, пока вокруг неё прерывисто мигают светлячки. Открывает свой маленький кулачок в его сторону. — Земля, — говорит он, кивая. — Конечно. Она моргает, как совёнок. Вытягивает свои пухлые пальчики к нему. — Нет, — говорит он категорично. — Я не собираюсь принимать в дар землю, мёртвые растения или камни. Я не буду притворяться, что ем их. Мы обсуждали это много раз, Каэде. Её круглое лицо расплывается в зубастой, очарованной улыбке. Никакого детского лепета от Конора. Только серьёзные, взрослые взаимодействия. Возможно, он уважает её больше, чем меня. Избалованный ребёнок всё ещё звенит в моих ушах. — Это больно? — спрашиваю я импульсивно. И мстительно. — Что? Я пожимаю плечами. — Не знаю. Каэде, наверное. — А. — Он качает головой. — Нет. Не больно. Почему должно быть? — Если бы вы с Минами остались вместе, тогда Каэде была бы твоей. Он улыбается. — Мейоз не так работает. Ты должна была это выяснить, так как ты самый умный человек, которого я знаю. Я фыркаю. — Я не могу быть такой. Прошли годы, а я до сих пор не смогла тебя разгадать. — Это потому, что нечего разгадывать, Майя. — Соглашусь не соглашаться. Я хотела бы знать, как ты можешь превратиться из самого вдумчивого человека, которого я когда-либо встречала, в яростного мудака в кратчайшие сроки. Я хотела бы понять, притворяешься ли ты, что тебе всё равно сейчас, или притворялся, что тебе не всё равно, в течение трёх лет. Прежде всего, и это может показаться поверхностным, я хотела бы знать, что, чёрт возьми, здесь происходит. Смущённое молчание. Я чувствую его взгляд и продолжаю: — Почему почти каждая женщина в этом доме, кажется, имеет какую-то связь с тобой? Есть Минами, бывшая с историей. Эйвери, другая бывшая. Тэмрин, таинственное новое вхождение. А потом я, конечно, та, что— — Не надо, — говорит он. Настолько резко, что мои глаза отпускают Антарес, чтобы найти его. — Не ставь себя в ту же категорию, что Минами, или Эйвери, или Тэмрин. Тебе там не место. Это словесный эквивалент пощёчины. Намеренный, я подозреваю. Несколько коротких лет назад жестокость его слов отправила бы меня в спираль самоуничижения и неадекватности. Но я слишком долго ходила на терапию, чтобы позволить Конору Харкнессу, или кому-либо ещё, заставить меня чувствовать себя неполноценной. Он не заслуживает моего эмоционального смятения или моего времени. Я встаю со скамейки. За столом Аксель размахивает полупустой бутылкой оранжевого ликёра, который выглядит точно так, как то, что мне сейчас нужно. Лукреция качает головой, хмурится, и он смеётся. Возможно, ей нужна моральная поддержка. — Присмотри за Каэде, — говорю я Конору. — Куда ты идёшь? — В другое место. Его большая рука обхватывает моё запястье. — Майя. — Что? — спрашиваю я через плечо. — Я хотела бы разнообразить свой портфель оскорблений на вечер, а я уже попробовала твои предложения— — Я не об этом— Блять, Майя. — Он вздыхает. Трёт глаза пальцами, как будто это я разрушаю его душевное спокойствие. Тянет меня вниз, пока мы снова не садимся рядом. — Раньше мы могли разговаривать, не провоцируя друг друга, — говорит он после паузы. — О, я помню. А ты? Пустой смех, едва выдохнутый. — Майя... это происходит. — Что происходит? — Ты и я. Здесь, вместе. В течение недели. После этого, возможно, ты будешь работать на Sanchez в Калифорнии. Возможно, ты примешь позицию в MIT. В любом случае, ты больше не будешь в Европе. Мы будем встречаться снова и снова, и нам нужно будет найти способ сосуществовать во время таких случаев, как этот, потому что никто из людей, которыми окружает себя Элай, не глуп. Через сад Аксель всё ещё спорит с Лукрецией, размахивая бутылкой, как флагом, каким-то образом преодолевая языковой барьер. — Почти никто, — поправляется Конор. Долгий, весёлый взгляд, которым мы обмениваемся, похож на хорошо протоптанную тропу, и возвращает меня в прошлое. Я всё та же, Конор, — думаю я. Насколько ты изменился? — То, что ты подслушала об Эйвери и мне... Мне жаль, Майя. Я могу понять, что это расстраивает, что кто-то, о ком ты раньше думала, что он тебе небезразличен... Что я приехал на свадьбу твоего брата, чтобы быть с кем-то другим. Прямо перед тобой. Смех доносится от стола. Я чувствую себя тяжёлой, но пустой. — Они очень уверены, что вы идеальны друг для друга, — тихо говорю я. — Они? — Минами. — Минами просто хочет, чтобы я был в паре и счастлив. — И Сал. Он фыркает. — У Сала не было оригинального мнения с тех пор, как он встретил Минами. — И Элай тоже. И Тиша. — Хм. — Он кажется равнодушным. — Слава богу за Ру, которой наплевать. Я улыбаюсь. Он тоже. — Она тебе всё ещё нравится? — спрашиваю я через минуту. — Нравится. Мне нравится, что она сделала Элая счастливее, чем он когда-либо был. В основном, мне нравится, что ей плевать, что я о ней думаю. Боже. Ей бы понравился этот ответ. — Так ты собираешься с ней спать? — С Ру? Я чуть не давлюсь слюной. — С Эйвери. — Пауза. — Или с Тэмрин. Это не моё дело, и я не имею права спрашивать. Но это Конор, и я хотела бы подать запрос в соответствии с Законом о свободе информации. Он вздыхает, внезапно уставший. — Это не имеет значения, Майя. Неважно, сплю ли я с Эйвери, с Лукрецией, или с тем лимонным деревом вон там. Это не повлияет на тот факт, что я не собираюсь спать с тобой. Я хотела бы, чтобы он пытался меня обидеть. Но то, как он это говорит, настолько опустошающе добро, что парализует меня. — Я... тебе звонят, — говорю я, указывая на телефон рядом с ним. Он тянется к нему, но только для того, чтобы положить экраном вниз. — Прошло много времени. Мы можем оставить то, что произошло, в прошлом? — Между нами ничего не произошло. Он позаботился об этом. — Именно. — Глубокий вдох. — Я желаю тебе всего наилучшего. И я хочу тебя, — запрещаю я себе говорить. Вместо этого я изучаю склоненную голову Каэде, глубокую сосредоточенность, с которой она играет, и говорю правду. — Я не знаю, как себя с тобой вести. Он смеётся. — Я беру на себя полную ответственность за это. Мне следовало знать лучше, чем позволить всему этому стать таким... — Грязным? Проблемным? — Испорченным, я собирался сказать. — Тебе это кажется испорченным? Потому что мне нет. Это просто кажется... — Я сглатываю. Позволяю себе продолжить. — Я скучала по тебе, Конор. Даже в тусклом свете я вижу это — вспышку в его глазах, что-то, что может быть тоской, или сожалением, или голодом. Его губы приоткрываются, инстинктивно, и на долю секунды я уверена, что он собирается признаться, что тоже по мне скучал. Он скажет правду, и у меня, по крайней мере, будет это. Я так уверена, что дрожу, даже окружённая горячей ночью и тёплым бризом. — Майя, — начинает он. Скажи это в ответ, — мысленно приказываю я ему. — Давай, Конор. Скажи это в ответ. Внезапно он качает головой. — У тебя мурашки. — Тёмные глаза скользят по моей руке. — Давай я принесу тебе куртку— Но он не делает этого. Он встаёт, явно желая создать немного пространства между нами, но останавливается, когда кто-то другой одновременно поднимается обратно за столом. Это Диего. Который поднимает палец, как будто собираясь предложить тост. Однако вместо того, чтобы говорить, он поворачивается, и с громким, режущим ухо звуком извергает содержимое своего желудка на ухоженный газон виллы. — Какого хрена? — бормочет Конор. В течение следующих тридцати минут другие члены свадебной вечеринки следуют его примеру.