За 6 дней до свадьбы. Глава 12

НАШИ ДНИ

ТАОРМИНА, ИТАЛИЯ

Сицилия не тихий край. И всё же, несмотря на горстку сверхактивных, крикливых чаек прямо за моим окном, монотонный гул цикад и ритмичное омовение волн вдоль берега, я не просыпаюсь до середины утра. Я распахиваю тяжёлые шёлковые шторы и на цыпочках выхожу на балкон, не до конца уверенная в прочности итальянской инженерии девятнадцатого века. Смотрю, как море мерцает, ленивое, тихое. Внизу Лукреция болтает с другим персоналом, метёт патио, жестикулирует, чтобы переставить мебель; кричит на троих подросткового вида парней, которые устраивают перекур на ступеньках беседки. Солнце уже высоко, заливает песок, траву, булыжные дорожки золотыми лучами, от которых мне не терпится отправиться на исследование. Дома, в Техасе, свет бело-горячий и беспощадный, и я делаю всё возможное, чтобы избегать улицы. Жара здесь, однако, ощущается качественно иначе. Суше, более древняя, прерываемая бризом с запахом олеандра и массивными каменными стенами, которые сохраняют прохладу внутри моей комнаты, даже без кондиционера. В саду не осталось никаких следов вчерашнего опустошения. Я пытаюсь представить реакцию Джейд, когда она услышит, что мистер Аксель МакХоккеймен, самый известный человек, которого мы знаем, отравил всю свадебную вечеринку, и тихонько хихикаю. Я надеюсь, кто-то сделал фотографии. У неё скоро день рождения, и альбом о случившемся стал бы отличным подарком. Я быстро одеваюсь, шорты и майка, и иду искать кофе, делая несколько остановок по пути. — Думаю, я могу подать на него в суд, — первое, что говорит мне Ньота, открывая дверь. Даже в загадочно запачканной футболке *Hot Girls Litigate* (Горячие девушки судятся) она выглядит на миллион долларов. — По крайней мере, я могу убить его, не отсидев ни дня в тюрьме. Никто не осудит. Отмена приговора присяжными. Это есть в Википедии, поищи. Я сдерживаю улыбку. — Тебе что-нибудь нужно? — Например, что? Его отрезанные шары, запихнутые в ротовое отверстие его отрезанной головы? На платиновом блюде? — Она звучит обнадеживающе. — Я думала скорее о стакане воды, но— Она захлопывает дверь перед моим лицом. Ру чувствует себя ненамного лучше, по крайней мере, судя по тому, как её обычно прямая спина, кажется, обвивается вокруг дверного косяка. — Я чувствую себя глупо, будучи специалистом по пищевым продуктам, — говорит она, низкий голос более хриплый, чем обычно. — Я предполагала, что никакие бактерии не выживут в такой среде с высоким содержанием этанола, но содержание алкоголя в напитках типа лимончелло обычно колеблется от двадцати пяти до тридцати пяти процентов, и всё, что меньше пятидесяти, оставляет значительную погрешность. Основная проблема — это биоплёнка, которую может образовывать *Staph aureus*. Ты знаешь, какие? Она выглядит такой серьёзной, что мне хочется её обнять. — Не могу сказать, что знаю. — Бактерии собираются вокруг поверхности клетки, и— — Детка, — говорит Элай, притягивая её назад к себе. Они оба выглядят зеленоватыми и примерно на два десятилетия старше, чем вчера вечером. Я надеюсь, что свадебный визажист хороший. — Давай спать, хорошо? Он уговаривает её вернуться в комнату. Тинни, который никогда не оставит Элая и Ру в это время крайней нужды, исчезает за ними. Минами, одетая в пижаму с лицом её ребёнка, которую я подарила ей прошлой зимой, уверяет меня, что ей не понадобится присмотр за ребёнком в течение дня. — Мы с Каэде будем громко веселиться прямо рядом с тем местом, где папаша спит без задних ног. Не так ли? Я подумываю о том, чтобы подсунуть записку *I LUV PHILLY FLYERS* (Я люблю Филадельфия Флайерз) под дверь Акселя, но это кажется слишком большой работой, поэтому я спускаюсь вниз. То, что Лукреция приготовила в столовой, заставляет меня ахнуть: безупречно белая льняная скатерть, различные плетёные корзины, выстланные тканью в клетку и полные свежего хлеба, круассанов и бриошей, стеклянные банки с джемом и мёдом, маленькие горшочки с жёлтым маслом. Есть несколько керамических ваз, наполненных ярко-розовой, пурпурной и белой бугенвиллеей. Это выглядит так по-деревенски и идеально, как на картинке, что я на мгновение удивляюсь, не наткнулась ли я на съёмочную площадку рекламы хлопьев для завтрака с высоким содержанием клетчатки. Но присутствие Конора лишает атмосферу всякой идиллии. Он сидит один во главе длинного стола, подперев подбородок рукой, два пальца задумчиво касаются его губ. Он сверлит взглядом свой открытый ноутбук, как будто находится в миллиметре от того, чтобы *Venmo* кому-то, чтобы тот убил его. — Посмотри на тебя, весь такой Гражданин Кейн, — говорю я, игнорируя то, как мой желудок переворачивается. Он поднимает взгляд, всё ещё хмурясь, и жестом приглашает меня сесть справа от него. Я не знаю почему, но я так и делаю. — Майя? — Да? — Есть ли у физики объяснение, почему люди настаивают на том, чтобы быть такими чёртовыми мудаками? — Насколько мне известно, нет. Но я могла бы поинтересоваться. Он хмыкает, закрывая ноутбук. Утром серебряные пряди в его волосах видны ещё лучше. — Это рабочие дела? То... активное-дело? — Нет. — Он качает головой. Проводит ладонью по чисто выбритой челюсти. Мне хочется подтолкнуть его, узнать больше, но Лукреция входит в порыве громких, затяжных гласных, её руки тепло обхватывают мои плечи. Как одна из немногих драгоценных, кто отказался пить смертельный сок Акселя, я взлетела очень высоко в её глазах. Она сияет, затем говорит что-то о *caffè*, указывая на меня, и когда Конор кивает, она треплет его по волосам так, что это кажется немного слишком фамильярным, даже для тактильной нации. — Ты случайно не её внебрачный ребёнок? — спрашиваю я, делая глоток воды. Он пожимает плечами. — Зная моего отца, это очень возможно. Я думаю, он шутит. — Что ты имеешь в виду? Ты... Разве ты только что с ней не познакомился? — Я приезжал сюда в детстве. Это одно из многих владений моего отца. — О. Когда он его продал? — Не продавал. — Но ты сказал «владел»? Он откидывается назад. Долго изучает меня. — Ты не слышала? — Слышала... что? — Мой отец умер. — Что? Когда? — Несколько месяцев назад. — Я... — Не знаю, что сказать. Потому что в день смерти моего папы я почувствовала, что исчезну в любую минуту. Я была, в первую очередь, его принцессой-гоблином. Если его больше не было рядом, чтобы называть меня так, это означало, что ничто не могло привязать меня к этому миру. Я не видела пути вперёд. Боль была ошеломляющей. Непостижимой. Отец Конора, однако... — Поздравляю, — это всё, что я могу придумать. После паузы Конор улыбается, выглядя довольным и удивлённым. — Спасибо, Неприятность. — Я бы отправила тебе праздничную съедобную композицию. Не уверена, почему Элай мне не сказал. — Вероятно, потому, что это широко освещалось в международных СМИ. — Он звучит слегка довольным. — Твой папа был таким большим мудаком, да? — К сожалению. Мы смотрим друг на друга. Между нами только угол стола и много тишины. — Итак, — спрашиваю я, отрывая кусок хлеба. Корочка такая же тонкая и хрустящая, как и воздушная мякоть внутри. — Кто новый владелец— Я останавливаюсь, когда Лукреция возвращается и ставит передо мной стакан. Я благодарю её, затем жду, пока она снова уйдёт, прежде чем спросить тихим шёпотом: — Почему она принесла мне слякоть? Конор смотрит на меня так, будто я только что выдвинула юридически обоснованное требование. — Иисус Христос. — Что? — Майя. — Что я сделала? — Наплевала на столетия сицилийской культуры? Я моргаю. — Потому что я спросила про слякоть? — Это называется *гранита*. *Granita al caffè*. С *panna* — густыми сливками сверху. Он берёт булочку бриошь из корзины слева от него и кладёт её на мою тарелку. Она странной формы: круглое, похожее на пончик основание и крошечный шарик сверху. — Я должна пить после того, как съем сиську с гигантским соском, у которого сильная аллергическая реакция, или до? — Я спрашиваю в основном потому, что мне нравится, как уголки глаз Конора морщатся, когда он раздражён мной. Но аромат Арабики доносится, заставляя меня пускать слюни, и Конор... он всегда хорошо меня кормил. — Заткнись и ешь. Оказывается, это более хрустящее, чем слякоть, сделанное из маленьких осколков льда, настоянных на сладком эспрессо. Это, конечно, вкусно — сливочное, освежающее и воздушное, и: — Я переезжаю сюда, — говорю я ему после двух укусов, накладывая больше граниты на свою выпечку. Он улыбается, глядя на меня так, как я иногда задаюсь вопросом, не придумала ли я — очарованный. Милый, почти. Как будто я драгоценна. Как будто он заботится обо мне настолько, чтобы не пропадать на десять месяцев без связи. — Нет, я серьёзно. После того, как я доем это, я выброшу свой паспорт в океан. — Медузы будут ликовать, я уверен. — Итак, каковы правила? Гранита только на завтрак? Я могу есть её несколько раз в день, или это как пить капучино после одиннадцати утра? — Лукреция может осудить тебя, если ты заменишь гранитой каждый приём пищи. — А поскольку я не пила сок *E. coli*, я хочу сохранить её хорошее мнение как можно дольше. Хм. Я отодвигаю свою опустошённую тарелку. — Может быть, я найду другой центр города. Я всё равно собираюсь посмотреть греческий театр. Его глаза сужаются. — С кем ты идёшь? — С Бобом, — говорю я. — Кто? Я указываю направо. — Это мой воображаемый друг. Большой фанат «Шемрок Роверс». Вы двое не поладите. — Майя. — Да ладно. Единственный человек, который чувствует себя достаточно хорошо, чтобы пойти со мной гулять среди руин, — это Минами, а она остаётся присматривать за Салом. Ты знаешь, что я иду одна. Его хмурость углубляется. — Ты не можешь. — Почему? — Ты знаешь почему. — Ах, да. — Я отодвигаю стул и встаю, что побуждает его сделать то же самое. — Ты прав. У меня абсолютно нет опыта или способности позаботиться о себе в чужой стране. — Я щурясь. — Подожди-ка... — Это другое. Ты не говоришь на языке, и— — И лес густой, и тёмный, и ужасающий, полный опасных зверей, которые будут бороться со мной, чтобы украсть мой рюкзак и шелковицу, которую он содержит. Он смотрит на меня безразлично. — Конор, сейчас середина дня в одном из самых туристических городов Европы. У меня есть сотовая связь. Учитывая обстоятельства, я думаю, что смогу не попасть в торговлю людьми. И если ты мне не веришь, просто пойди со мной. Я бросаю это как вызов, в основном, чтобы он отстал от меня, но блеск в его глазах, внезапное напряжение в его кулаке — это явные признаки. Что он рассматривает это. Он рассматривает возможность провести день со мной. Сразу же моя кровь газируется. Потому что я не лгала, когда говорила ему, что он мой лучший друг, или что я скучала по нему. И даже если он исчез в комнате Тэмрин прошлой ночью, даже если очевидно, что у нас нет никакого романтического будущего, я не готова двигаться дальше от него. Я подхожу ближе. — Давай, — говорю я. Хвойный запах его мыла, тёплые ноты его кожи под ним, они запечатлелись в моей обонятельной памяти. — Это будет весело, — добавляю я, стараясь не звучать слишком нетерпеливо. Иначе его *нет* будет немедленным. Топор, падающий между нами. — Будет? — Он строго смотрит на меня. — Мы уже бывали вместе в разных местах. Нам нравятся одни и те же вещи. — Какие? — Гулять. Теряться. Есть. Смеяться над тем, какие мы некультурные. Давай пойдём и повеселимся, пока все остальные выздоравливают в своих маленьких санаториях. — Не думаю, что это правильное множественное число. — Да, я тоже. Его выражение лица медленно смягчается. Затем делает что-то большее. — Ладно, — говорит он, наконец. — Ладно, — повторяю я, поворачиваясь к двери, пытаясь остановить своё тело от вибрации чем-то, что ощущается как надежда. Я не хочу, чтобы он увидел моё счастье и оттолкнул меня. Он мой друг. Я скучала по нему. Если это всё, что я получу с ним, этого достаточно. *Помнишь первый день? Эдинбург? Завтрак? Потом остальное? Всегда вместе? Пожалуйста, скажи мне, что ты не забыл.* — Тебе нужно подняться в свою комнату, прежде чем мы уйдём? — спрашиваю я. Он качает головой. — Тебе? Я делаю то же самое. Мы поворачиваемся. Выходим на улицу, бок о бок, в ногу. — Итак, сначала греческий театр. А потом есть церковь, которую я хочу увидеть. — Дуомо? — Ага. Он кивает. — Он красивый. — Хорошо. — Наши руки почти соприкасаются. Затем соприкасаются — мой локоть касается его тёплой кожи. — А после этого я думала... — Да? — Ну, я слышала много об этом потрясающем домашнем аранчелло, которое продают на рынке. Он толкает моё плечо своим. Жар обжигает меня. — Слишком рано. — Нет, правда, мне сказали отличные вещи о его очищающих свойствах. — Неприятность. — Но оно сейчас так популярно. Даже профессиональные спортсмены рекомендуют... — Эй, вы двое! Мы оба смотрим через плечо. Оба оборачиваемся. Эйвери стоит на первой ступеньке каменного крыльца, одетая в красивый синий сарафан, который делает её похожей на водную нимфу. Богиню неба. — Вы идёте в Таормину? Рядом со мной Конор напрягается. Он ничего не говорит в течение тишины, которая длится слишком долго, и я та, кто кивает. В ответ её улыбка ослепительна. — Могу я присоединиться к вам?