Глава 14

НАШИ ДНИ

ТАОРМИНА, ИТАЛИЯ

Мы едем в центр города на крошечном, но на удивление гладком красном Фиате. И под «мы» я подразумеваю Конора, единственного, кому не лень управлять механической коробкой передач. У меня есть мысль заставить его научить меня, но я каким-то образом оказываюсь пристёгнутой на заднем сиденье, пока взрослые спереди обсуждают подготовку портфеля, дополнительные приобретения и что-то, называемое EBITDA. Они играют в 3-D шахматы, а я всё ещё учусь ходить. Щекой к стеклу я смотрю на мерцающее побережье. Эйвери не любит апельсины, и, таким образом, была спасена от «Стафенирования». На самом деле, понятия не имела, что это вообще произошло: она легла спать рано, страдая от смены часовых поясов, и проснулась к уничтоженной свадебной вечеринке. Я рада, что она здорова, но когда она заставляет Конора смеяться шуткой об управлении денежными потоками, я решаю напевать в голове морскую песню и отключаюсь от них. Однако к тому времени, как мы достигаем греческого театра, моё волнение снова нарастает. Я видела несколько римских руин в Великобритании, но это, возможно, самая старая архитектура, в которую я когда-либо ступлю, и я полностью готова к тому, чтобы меня унесло в ситуацию типа путешествия во времени. Именно Конор покупает наши входные билеты. Эйвери стоит рядом с ним, пока он протягивает несколько купюр скучающему мальчику в будке, которая выглядит так, будто вот-вот загорится. Когда они возвращаются с несколькими бумажными талонами, она хихикает. — Всё в порядке? — спрашиваю я. Мои глаза находят Конора, который не смеётся. На самом деле, он невозмутим. — Парень там пытался посчитать общую сумму, и... ты слышала, какое слово он использовал? — Нет. — *Figlia*. — И это означает...? — «Дочь». Он указал на тебя и спросил, старше ли наша дочь восемнадцати лет? Она качает головой, всё ещё смеясь, но я поворачиваюсь, чтобы встретиться с Конором взглядом. В его глазах вызов, намёк на *я же тебе говорил*. В конце концов, у него всегда была жгучая потребность напоминать мне, что наша разница в возрасте была непреодолимым препятствием для моего присутствия в его жизни. — Он так и сделал, — медленно тянет Конор, и я знаю, что он хочет раздуть из этого целое дело. Урок, который нужно усвоить. Поэтому я одариваю его своей самой дерзкой улыбкой. — Надеюсь, ты солгал ему и сэкономил эти пять евро, папочка. Я делаю шаг к нему, притворяясь, что не замечаю, как он тяжело сглатывает, как всё его тело, кажется, перестаёт функционировать. Всё ещё удерживая его взгляд, я выхватываю один из трёх билетов из его пальцев и медленно иду к входным воротам. *** — БЬЮСЬ ОБ ЗАКЛАД, это происходит постоянно, — говорит мне Эйвери, пока мы спускаемся по крутым трибунам. Лестница коварна, а ступеньки узкие. — С тобой и Элаем, я имею в виду. Люди предполагают, что он твой папа? — Иногда, — говорю я, чтобы поскорее закончить разговор. Правда в том, что всякий раз, когда это происходит, Элай любит подыгрывать, притворяться, что я его дочь, смущать меня шутками папаши. Но мой брат и Конор принципиально разные. Элай кажется молодым, с его мальчишеской, открытой, беззаботной энергией. Конор — нет, и это мало связано с седеющими волосами, а всё связано с полдюжиной стен, обвивающих его в любой момент времени. — Сколько тебе лет, Майя? — спрашивает она. — Двадцать три. — Никто не любит тебя, когда тебе двадцать три, — говорит она, и Конор фыркает. Я останавливаюсь. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, широко раскрыв глаза, от чего он бормочет что-то о том, какая я молодая. — Это отсылка, Майя. Из песни— — Blink-182, я в курсе. Я просто удивилась. Я не знала, что вы, ирландские парни, участвуете в творчестве панк-сцены Южной Калифорнии. — Я живу, чтобы удивлять тебя. — Огромный фанат, да? — Огромный. — Я знаю, что он пытается не засмеяться, потому что я делаю то же самое. Музыкальный вкус Конора склоняется к индустриальной техно-музыке, или, как я люблю это называть: *шумы со стройки*. Он обычно мстит, называя мою музыку *девочками с шепелявостью, плачущими в своих ванных*. — Осторожно с тем камнем там, Эйвери. — О, чёрт. Спасибо, Харк. Я начинаю подозревать, что греки не стремились к комфорту, как мы. На Эйвери нет каблуков или чего-то столь же непрактичного, но на паре сложных прыжков её босоножки на ремешках заставляют меня опасаться за целостность её бедренных костей. Конор помогает ей со всеми из них, обхватывая её талию руками, чтобы поднять её с особенно высокого уступа. С другой стороны, даже когда он ей помогает, его глаза часто смотрят на меня. Я прыгаю, легко, уверенно в своих кроссовках, в основном, чтобы показать. Конор отворачивается, но не раньше, чем я вижу, как он с улыбкой качает головой. Прийти сюда в полдень было ошибкой. Нигде нет ни намёка на тень, и жара исходит со всех сторон — солнце, камни, потные тела туристов. Посреди оркестра я едва могу держать глаза открытыми, но Конор молча надвигает свои солнцезащитные очки мне на переносицу. Они, вероятно, стоят больше, чем моя степень магистра. Я обдумываю, не наступить ли на них случайно, просто чтобы увидеть его реакцию. Правда в том, что я, скорее всего, буду спать с ними под подушкой, потому что мой позвоночник по консистенции, как размокшая каша. — Ты можешь сделать фотографию, чтобы выглядело, будто мы с Майей держим эту колонну? — спрашивает Эйвери. — Вероятно, нет. — Хм, ты всегда был плохим парнем для Инстаграма. Мои внутренности сжимаются, даже когда Конор вздыхает и говорит: — Думаю, я понял перспективу. Я пойду на другую сторону оркестра. Вы двое оставайтесь прямо здесь. Как только он оказывается вне пределов слышимости, Эйвери поворачивается ко мне. — Надеюсь, ты не чувствуешь себя некомфортно. — Я... В каком смысле? — Потому что мы с Харком встречались. Жара кружит мне голову. Эйвери, однако, кажется, ждёт ответа. — Верно, — говорю я. — Я знаю, что ходить на экскурсию с двумя бывшими может создать неловкую ситуацию. Мне не приходило это в голову, пока мы не сели в машину. Солнце печёт мой затылок. Я забыла нанести на него солнцезащитный крем? — Нет. Нет, всё в порядке, я— — Ладно. Ты просто казалась немного... напряжённой. Как будто тебе, возможно, сложно с нами справляться? Тут до меня доходит: последний час, пока я переживала из-за того, что мне приходится делить Конора с его бывшей, она волновалась обо мне. Напряжение, которое она улавливает, полностью моя вина. Боже, какой же я самовлюблённый стервец. — Но я хочу, чтобы ты знала, между мной и Харком нет обид. У нас было очень полюбовное расставание. Это было неправильное время, а не неправильные люди. Честно говоря, он мне всё ещё очень нравится. И наоборот. Моё сердце вздрагивает. Затем затихает. Я задаюсь вопросом, знает ли она о Тэмрин. Затем я задаюсь вопросом, почему это моё дело. — Мне жаль, что я казалась не в своей тарелке, Эйвери. — Я сглатываю. Улыбаюсь. — Я... Не принимай это на свой счёт, но я с нетерпением ждала возможности исследовать город в одиночку. Мне нравятся такие вещи. Затем Конор подумал, что это будет слишком опасно, и решил пойти с нами. Технически, это не ложь. Возможно, поэтому она так легко в это верит. Она одаривает меня понимающим взглядом, как будто мы делимся секретом. — Я понимаю. Я раньше много путешествовала в одиночку. Это такой уникальный опыт. Я киваю. — И это так глупо с его стороны. Я имею в виду, ты же жила за границей. — Верно? — Знаешь что: если ты захочешь улизнуть, я придумаю какое-нибудь оправдание или скажу, что ты вернулась домой. Или я могу отвлечь его. — Ты собираешься ему подмигнуть? — Какие ещё есть методы отвлечения? Я смеюсь сквозь комок в горле и смотрю на другой конец оркестра, где Конор выглядит необычно крошечным и незначительным — достижение для того, кто заставляет любую комнату казаться меньше. Это из-за сцены и вида за ним. Синие и зелёные цвета. Ионическое побережье с его холмистым прибрежным поселением. А затем, на фоне всего этого, гора Этна. Я думаю о мужчинах и женщинах, которые построили этот театр. Греки, которые приплыли сюда и нашли это место слишком красивым, чтобы уехать, римляне, которые присоединились к ним, арабы и нормандцы, и Дом Бурбонов. Мир такой большой, а мы всего лишь сгустки атомов. Что такое крошечная частичка разбитого сердца, когда сталкиваешься с необъятностью человечества? Имеет ли значение, что любовь неразделена, если вселенная началась с горячего огненного шара и закончится так же? Единственное, что я могу контролировать, — это быть доброй к тем, кто добр ко мне. И похоже, Эйвери не прочь провести некоторое время наедине с Конором. — На самом деле, это было бы здорово. Можно я улизну после фотографии? — Абсолютно. — Вот. — Я снимаю солнцезащитные очки. — Не могла бы ты вернуть их— — Эй, вы двое! — зовёт Конор. Мы обе поворачиваемся к нему. Под ярким, наказывающим солнцем, его хмурость всё ещё заставляет моё сердце биться быстрее. Но моё сердце — это тоже не более чем сгусток атомов. — Почему бы вам не начать позировать для этой фотографии? Мы с Эйвери обмениваемся улыбкой. Я думаю, мы, возможно, действительно теперь лучшие друзья. — Эйвери? — Да? — Если бы тебе пришлось оценить, как часто, по-твоему, Конор Харкнесс думает о Римской империи? Она взрывается смехом.