Сладкий лимонад

Середина ноября       Холодная война между Элеонорой Ричардс и Адамом Эйнсвортом к ноябрю достигла состояния вечной мерзлоты. На лекциях они превратились в изощрённых бойцов: стоит одному из них высказаться, как второй немедленно находил микроскопический изъян в логике или источнике, обрушивая на оппонента ледяной, отточенный до бритвенной остроты комментарий. Марк и Шарлотта, окончательно сформировав свой собственный, опасный и эффективный альянс, наблюдали за этим противостоянием со стороны, словно за спортивным матчем высшей лиги, предпочитая не вмешиваться и извлекать собственную выгоду из их взаимного ослепления.       На семинарах по дебатам они, стиснув зубы, превращались в машину для уничтожения. Это был странный, нездоровый симбиоз: их личная ненависть на время замораживалась, трансформируясь в холодную, безжалостную эффективность против общего врага. Они по-прежнему не смотрели друг на друга, если того не требовала тактика, их аргументы стыковались с механической точностью, но без искры истинного взаимопонимания. Они больше не получали «удовлетворительно» — только «отлично». Однако каждый такой семинар давался им тяжело, заканчиваясь колоссальным напряжением. Это была победа, вырванная зубами, а не добытая в союзе.       Элеонора чувствовала истощение. Эта титаническая, ежедневная борьба с ним отнимала слишком много энергии, которой не хватало на всё остальное — на музыку, на себя. Она была сильна, но противник был её равным, и цена победы в каждом микроскопическом столкновении становилась всё выше.       Всё изменилось в один вечер середины ноября.       Адам замер на пороге гостиной Стейт Холла, где на большом экране Марк в хорошем настроении включил свежие музыкальные новости. И тут глаза Адама зацепились за знакомое название: «Элли Рич — Sweet Lemonade (Official Music Video)». Исполнительница — та самая дочь миллиардера, поп-звезда, которую весь мир знал под сценическим именем, производным от её настоящего — Элеонора Ричардс.       Клип, снятый летом в Майами, взорвался на экране буйством красок, солнца и откровенной, беззаботной сексуальности. Весёлый, заводной трек наполнил комнату:

      В мыслях ты — и точка, с одного глоточка

      Ты мой лимонад, мой сладкий лимонад…

      Адам не дыша смотрел на экран. Он видел её. Но не ту, что знал. Не холодную, собранную Элеонору с безупречным хвостом и ледяным взглядом. Он видел другую. Девушку в синем парике, с розовыми линзами, в мокром от лимонада топике, который откровенно обрисовывал контуры чёрного кружевного бюстгальтера. Он видел её смеющуюся, томно пригубляющую бутылку, танцующую с беззаботной, почти животной энергией среди других танцоров. Кадры были яркими, быстрыми, откровенными: просвечивающее бельё, капли, стекающие по шее, томный взгляд прямо в камеру.       Это была она — Нора. Его призрак из раздевалки в Майами. Тот самый мираж, который месяцами не давал ему покоя, смешиваясь в кошмарах с холодным парфюмом его ненавистной соседки по команде.       И тут в его сознании со страшной, неумолимой ясностью всё сошлось в одну точку. Элли Рич = Элеонора Ричардс. Нора в парике и линзах в Майами = Элли Рич в клипе. Нора из раздевалки = Элеонора Ричардс.       Она знала. Вся эта холодная война, вся эта игра, это отторжение — она знала, кто он. Она знала с самого первого дня в Стейт Холле, когда Адам представился. Она смотрела на него все эти месяцы, дышала одним с ним воздухом, спорила с ним, сводила его с ума этим проклятым ароматом — и делала вид, что между ними ничего не было. Что он для неё просто ещё один надменный наследник.       Глухая, всепоглощающая ярость, смешанная с шоком и каким-то диким, искажённым торжеством, накрыла с головой. Все кусочки мозаики встали на свои места. Его слепота, его раздражение, его навязчивые мысли — всё это было не паранойей. Это была правда.       Адам стоял, вцепившись пальцами в косяк двери, его взгляд был прикован к экрану, но уже не видел весёлых красок. Он видел только её лицо, то, из прошлого, искажённое страстью и дождём, и то, из настоящего, холодное и высокомерное. И они были одним лицом.       — Ну что, — раздался рядом голос Марка, оторвавший его от ступора. — Явно не тот образ, который она тут демонстрирует, да? Честно не смотрел ее клипы, но это, заводит, она оказывается горячая…       Адам медленно повернул к нему голову. В его зелёных глазах бушевала такая буря, что Марк инстинктивно отодвинулся.       — Она знала, — прошипел Адам, и его голос был чуждым, низким, полным кипящей ярости. — Всё это время… она знала.       — Друг, ты о чем? — Марк смотрел на него с недоумением.       Не сказав больше ни слова, Адам резко развернулся и вышел из гостиной, оставив Марка в полном замешательстве со всё ещё играющим на экране жизнерадостным клипом. Адам шёл по коридору с одной чёткой, жгучей целью: найти Элеонору Ричардс. И на этот раз их разговор будет совершенно другим. Игра в незнакомцев была окончена. Теперь настало время для ответов.       Дверь в её комнату с силой распахнулась, ударившись о стену, прежде чем Адам переступил порог. Он не стучал. Право на формальности было сожжено яростью, пылавшей в его груди.       Элеонора стояла спиной к двери, у высокого окна, за которым уже сгущались ноябрьские сумерки. И то, что он увидел, заставило его кровь буквально застыть в жилах, а затем ударить в виски с новой, ослепляющей силой.       На ней были лишь короткие чёрные шорты. И… его рубашка. Та самая, песочного цвета, из тонкой ткани, которую он протянул промокшей, дрожащей незнакомке в пляжной раздевалке в Майами. Та самая, что пахла тогда морем, дождём и их страстью.       Она хранила её все эти месяцы. И теперь стояла в ней, в своей комнате, в Стейт Холле, зная всё. Зная, кто он. Зная, что между ними было. Каждый день, надевая её или просто храня, она держала в руках материальное доказательство их встречи. А он, слепой и обманутый, изнывал от призрачных воспоминаний, которые она же и вызывала своим проклятым ароматом!       Элеонора обернулась на шум, и её голубые глаза, обычно такие холодные, на секунду расширились от шока, увидев его в дверном проёме. Но шок быстро сменился привычной ледяной маской. Однако было уже поздно — он увидел мгновенную уязвимость, мелькнувшую во взгляде при виде его лица.       — Выйди, — сказала она ровным, но напряжённым голосом. — Ты не имеешь права входить без стука.       Адам не двинулся с места. Он шагнул вперед, и дверь захлопнулась за его спиной с тихим, но угрожающим щелчком.       — Имею, — его голос звучал низко и опасно. — Я имею все права после того, что ты от меня скрывала.       Его взгляд пригвоздил её к месту, скользнув с её лица на рубашку, которая сидела на ней так знакомо, так…       — Ты носила её, — прошептал он, и в шёпоте слышалось нарастающее бешенство. — Всё это время. Ты знала. С самого первого дня здесь. Ты смотрела на меня, говорила со мной, ненавидела меня… и знала, что мы были в той раздевалке. Что я… целовал тебя. То что было между нами.       Элеонора побледнела, но подняла подбородок, принимая вызов.       — Я не знаю, о чём ты. Это просто рубашка.       —Не ври мне! — его голос выбрировал от злости, и он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию. Комната внезапно стала слишком маленькой, воздух — слишком густым. — Я только что видел клип. «Sweet Lemonade». Майами. Синий парик. Розовые линзы. Это была ты. И это была ты тогда, в раздевалке. Нора.       При звуке этого имени, вырванного из прошлого, она невольно вздрогнула. Маска дала трещину.       — Норы не существует, — выдавила она, сжимая края рубашки в кулаках. — Её придумал ливень и… минутная слабость.       — Минутная слабость? — Адам рассмеялся, и смех этот был горьким и злым. — Ты называешь это минутной слабостью? Тогда что это было всё последнее время, а? Холодная война? Изощрённые пытки? Ты наслаждалась этим? Тем, что знала нашу тайну, а я был слепым дураком, сходящим с ума от твоего запаха?       Он был так близко, что мог видеть, как бьётся пульс на её шее, как дрожат её ресницы. Запах его парфюма, смешанный с ее, холодным ароматом, сводил его с ума теперь по-новому — это был запах предательства.       — Я не обязана была ничего говорить, — её голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрдо. — То, что случилось, должно было остаться там. На том пляже. Под тем дождём.       — Но оно не осталось! — он почти кричал, его руки сжались в кулаки по бокам. — Оно приехало сюда, в Оксфорд и ходит со мной на пары, спорит со мной и спит в моей рубашке!       Его взгляд снова упал на ткань на её плечах. Бездумно, движимый яростью и давно подавляемым влечением, он протянул руку и схватил край воротника.       — Сними её, — прошипел он. — Ты не заслуживаешь её носить. Не заслуживаешь хранить её как трофей, пока играешь со мной в эти игры.       Элеонора отпрянула, вырывая ткань из его пальцев.       — Не смей прикасаться ко мне!       Но было уже поздно. Прикосновение, вспышка гнева и близости взорвали плотину. Вместо того чтобы отступить, Адам почти набросился. Его руки обхватили её лицо, а губы грубо, почти жестоко нашли её губы. Это был не поцелуй. Это было наказание. Заявление прав. Взрыв месяцев подавленной ярости, разочарования и того дикого, животного влечения, которое они оба пытались похоронить под слоем ненависти.       Элеонора попыталась оттолкнуть его, её руки уперлись в его грудь, но сила ушла из них. Его поцелуй был огнём, растопляющим её собственную ложь, её защиту. В нём была вся ярость их холодной войны и вся невысказанная правда того шторма. И против своей воли, со стоном, который был одновременно и поражением, и освобождением, она ответила. Её губы разомкнулись, её пальцы вцепились в его волосы, чтобы притянуть ближе.       Они стояли, сражаясь в этом поцелуе, который был и битвой, и капитуляцией одновременно, окружённые тишиной комнаты, где висел только тяжёлый, предательский запах прошлого, наконец-то вырвавшегося на свободу.       Она оторвалась от него с силой, её грудь тяжело вздымалась, а губы горели от его ярости и её собственного ответа. Она отшатнулась на шаг, опираясь на подоконник, пытаясь отдышаться и опомниться.       — Я не собиралась врать! — выкрикнула она, и в её голосе теперь была своя, накопленная за месяцы, горечь. Она попыталась оттолкнуть его, но это было скорее символическим жестом. Границы между ними уже рухнули. — Ты думаешь, я должна была подойти в первый же день и сказать: «Привет, я та, кто трахался с тобой, едва познакомившись, в дождь на пляже»? И ты бы, конечно, поверил, что я не сделала это специально, чтобы подобраться к великому Эйнсворту? Или что там ещё? Ты, как и все, видишь только обложку! Поп-звезду, дочь Ричардса, а не человека!       Её слова били точно в цель, обнажая абсурдность ситуации, в которой они оказались. Она сделала шаг навстречу и больно ткнула его пальцами, её голубые глаза сверкали холодным, яростным огнём.       — Ты даже не пытался узнать! — продолжила Элеонора, и её голос дрогнул от нахлынувших эмоций. — Все, что ты спросил за все это время, это про мои духи! Не сказал ни слова, не сделал ни одного намёка, что дало бы мне понять, что ты помнишь Нору! Ты просто… срывал на мне свою злобу на весь мир!       Она провела рукой по лицу.       — Я видела не того Адама из кабинки на пляже. Того, кто мог быть нежным, кто мог просто… молчать и не давить. Я видела наследника Эйнсвортов, который с первой секунды смотрел на меня с таким высокомерием и холодностью, будто я была чем-то, что налипло на подошву его ботинка. Который ненавидел меня просто за фамилию! Так о чём мне было с тобой говорить, а? О том, как хорошо нам было вместе под шум дождя, пока ты смотришь на меня так, будто я грязь под ногами?       Её слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Она была права. Он принёс сюда в Стейт Холл не того человека, каким был в Майами. Он принёс свою броню, свои предрассудки, своё место в вечной войне их семей. Он увидел в ней сначала конкурента, звезду, «снежную королеву» — всё, что угодно, но не ту девушку, которую целовал в полумгле раздевалки.       Адам стоял, оглушённый её тирадой. Его ярость, ещё секунду назад такая всепоглощающая, начала оседать, уступая место другому, более сложному и неприятному чувству — осознанию собственной вины. Он смотрел на неё — взъерошенную, в его рубашке, с глазами, полными боли и гнева, и видел наконец не противника, а человека. Того самого человека, чей призрак не давал ему покоя.       — Ты… могла дать знак, — пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.       — Знак? — она горько рассмеялась. — Какой? Принести эту рубашку на первую же общую лекцию и бросить тебе в лицо? Ты бы только возненавидел меня ещё сильнее, решив, что я строю из себя жертву или что-то вымогаю.       Она обернулась к окну, скрестив руки на груди, словно пытаясь согреться.       — Мы оба заперлись в своих ролях, Адам. Ты — в роли надменного наследника, который видит угрозу в каждой фамилии. Я — в роли ледяной дочери Ричардс, которая должна всех превосходить и никому не показывать слабость. И «Нора»… Нора была побегом из этих ролей. На пару часов. Её не должно быть здесь.       Тишина, наступившая после её слов, была густой и многослойной. В ней была горечь, усталость и та самая неловкая правда, которую они оба так долго игнорировали.       Адам медленно подошёл ближе, но на этот раз без агрессии. Он остановился в шаге от неё, глядя на её профиль, освещённый уличным фонарём за окном.       — А что, если… — начал он, и его голос был непривычно тихим, — …что если её место — всё-таки здесь? Не как призрака. А как… части правды. Части нас, которую мы оба спрятали.       Элеонора не повернулась, но её плечи напряглись.       — Это слишком безрасудно. Для тебя. Для меня. Для… всего этого хрупкого мира, в котором мы живём.       — Может быть, — согласился он. — Но мы уже взорвали его сегодня, не так ли? Игра в незнакомцев окончена. Теперь у нас есть выбор. Либо продолжать эту войну, зная правду, что будет в тысячу раз хуже. Либо… — он не договорил, позволив предложению повиснуть в воздухе.       Она закрыла глаза, её голос прозвучал устало и горько:       — Если бы этот чёртов клип не вышел… ты бы так никогда и не узнал.       Он стоял рядом, его тень накрывала её.        — Но ты знала бы. Сидя здесь, в моей рубашке. Зная нашу тайну. Терзая меня этим призраком каждый день. — Он сделал паузу, его взгляд пристально изучал её лицо. — Почему не выбросила её, если в Стейт Холле ты видела только надменного наследника? Зачем хранить трофей от человека, которого ты презираешь?       Элеонора открыла глаза. В них не было привычного льда, только голая, беззащитная правда.       — Потому что это… единственное напоминание о свободе. О том, что я могу быть кем-то другим. Не Элеонорой Ричардс. Не Элли Рич. А просто… собой. На один вечер.       Эти слова, тихо произнесённые, разоружили его окончательно. Он увидел не врага и не соперника. Он увидел девушку, запертую в золотой клетке собственной судьбы, точно так же, как и он.       Всё напряжение, все месяцы лжи, злости и невысказанного влечения сгустились в один момент. Больше слов не было нужно. С тихим, решительным выдохом он наклонился и подхватил её на руки. Она вскрикнула от неожиданности, её руки инстинктивно обвили его шею.       — Хватит лжи, — прошептал он ей на ухо, его губы почти касались кожи. Его голос был низким, полным тёмного обещания. — Сейчас. Здесь. Мы оба знаем правду.       Он понёс её к кровати, его шаги были уверенными. Он опустил её на матрас и тут же навис над ней, загораживая свет. Его зелёные глаза горели в полумраке.       — Ты задолжала мне, — сказал Адам, и в его словах не было прежней злобы, только жгучая решимость. — Несколько месяцев игр, ненависти и притворства. Я намерен вернуть каждый из них. Сейчас.       Его поцелуй на этот раз был как требование. Глубоким, властным, не оставляющим места для сомнений. В нём была вся накопленная ярость, но теперь она была направлена не против неё, а против стен, которые они сами воздвигли. Элеонора ответила с такой же жадностью, её пальцы впились в его плечи, срывая с него пиджак, а затем и рубашку. Её руки скользили по спине, ощущая знакомую напряжённость мышц, теплоту кожи.       Он оторвался, чтобы скинуть её шорты, и его пальцы, тёплые и уверенные, скользнули под резинку её белья. Он смотрел ей в глаза, пока снимал с неё последнюю преграду.       — Никаких масок, — прошептал он. — Никаких Нор или ледяных королев. Только ты и я.       Он вошёл в неё одним плавным, но неумолимым движением, заполнив ту пустоту, которая мучила их обоих все эти месяцы. Они оба замерли на секунду, ощущая болезненную, сладкую правду этого соединения. Это было не похоже на тот первый, яростный и анонимный секс в раздевалке. Это было осознанное воссоединение.       Адам начал двигаться, и каждый толчок был словно возвращением долга, доказывающим, что эта связь реальна. Он нашёл её губы и целовал, заглушая стоны, которые теперь были полны не стыда, а признания.       — Смотри на меня, — потребовал он, отрываясь на сантиметр. — Я хочу видеть, как тает лёд в твоих глазах. Хочу видеть ту девушку из Майами.       И она смотрела. Её голубые глаза, широко распахнутые, были полны неожиданной нежности, боли и такого интенсивного желания, что у него перехватило дыхание. Она обхватила его бёдрами, подтягивая глубже, отвечая на его ритм своими движениями.       Это было медленно, интенсивно и почти болезненно откровенно. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стон были наполнены знанием, которое у них теперь было. Он менял позы, как будто стремясь исследовать каждую частичку её тела и души, которую он так долго отрицал. То клал её на живот, прижимая к матрасу, целуя её позвоночник, то сажал к себе на колени, заставляя смотреть ему в глаза, пока она двигалась сверху.       Когда кульминация нахлынула на неё, она не зажмурилась. Она смотрела прямо на него, и в её стоне, заглушённом его губами, было его имя, вырванное из самой глубины:       — Адам…       Он последовал за ней почти сразу, его собственный стон был тихим, хриплым и полным странного, почти пораженческого облегчения. Он рухнул рядом тяжело дыша, их тела были мокрыми от пота, сплетёнными в сложном узле конечностей.       В тишине комнаты слышалось только прерывистое дыхание. Лёд не просто растаял, он был испарён жаром их давно подавляемой правды. Что будет дальше — они не знали. Но игра в прятки точно была окончена.