Маскарад

Главный зал поместья       Воздух был наполнен запахами духов, смеха и шелеста шелков. Маски скрывали лица, но не скрывали намерений. Элеонора в маске из черных перьев и платье, напоминающем звездную ночь, держалась рядом с Адамом (его маска — серебристый волк), но напряжение между ними витало с самого начала вечера — Марк и Шарлотта мастерски посеяли зерно сомнения.       И тут появился он. Мэттью, в простой, но зловещей черной полумаске. Он не подошел, а словно материализовался перед Элеонорой, когда Адам на секунду отвернулся, чтобы ответить на звонок. В его руке, что-то блеснуло в свете люстр.       Элеонора замерла, ее взгляд прилип к этому предмету. Это был круглый аквамарин в оправе из белого золота на тонкой цепочке. Ее медальон. Тот самый, что подарила мать, с гравировкой инициалов внутри, который бесследно пропал годы назад после одной из ссор с Мэттью. Она думала, потеряла его навсегда.       — Видишь? — голос Вейса был тихим, ядовитым. — Он в целости. Пока. Хочешь вернуть его? — Он протянул другую руку, ладонью вверх. — Возьми меня за руку. И иди за мной. Тихо. Или я раздавлю его прямо здесь. Ты знаешь, я могу.       Адам, обернувшись, увидел эту картину: Элеонора, бледная как смерть под маской, смотрит на что-то в руке Вейса. А Вейс протягивает ей руку. В голове Адама вспыхнули все недавние двусмысленные намеки Марка о «новом поклоннике», о тайных встречах. Ревность и ярость ударили в виски, ослепляя. Он воспринял ее оцепенение не как шок, а как… нерешительность. Как будто она колебалась, пойти ли за своим бывшим.       Марк, наблюдавший со стороны вместе с Шарлоттой, увидел, как Вейс взял Элеонору за руку и повел ее, словно сомнамбулу, в сторону от главного зала, к служебным помещениям. Исчезла хитрая ухмылка с его лица. Это был не запланированный скандал. Это было что-то опаснее.       — Черт, принцесса, игры кончились, — буркнул он Шарлотте. — Похоже Вейс совсем с головой не дружит. Он резко направился к Адаму, который стоял, сжимая кулаки, готовый ринуться вдогонку, но парализованный собственными подозрениями.       — Адам, слушай, то что я говорил — это все бред, — сказал Марк, хватая его за предплечье. — Это моя дурацкая игра. Чтобы подразнить тебя. Но сейчас не до этого. Вейс ведет ее куда-то, и это пахнет не сценой ревности.       Глаза Адама прояснились от шока, а затем в них вспыхнула чистая, неконтролируемая ярость.       — Марк! Ты!       — Потом, нужно спасать «снежную королеву» — Марк пошел, следуя туда куда Вейс повел Элеонору — Идем, я видел, куда они пошли.       Они быстро пересекли зал, оставляя за собой шепотки. Марк привел его к неиспользуемой комнате для хранения старых декораций. Дверь была приоткрыта.       Внутри Вейс прижал Элеонору к стене, держа медальон перед ее лицом, как щит и как угрозу.       — Не сопротивляйся, Элли, — его голос был полон больной торжественности. — Просто будь послушной. И он останется цел. — Он попытался прижать свои губы к ее, но она отворачивала лицо, ее тело было скованно не страхом, а яростью и ужасом потерять последнюю ниточку к матери.       В этот момент дверь с силой распахнулась.       — Отвали от нее, придурок! — Адам почти подлетел к Мэттью.       Вейс отпрянул, но не отпустил медальон. Элеонора, увидев Адама, выдохнула: — У него… мамина подвеска.       Все произошло за секунды. Марк, двигавшийся как тень, молниеносно подскочил сбоку и железной хваткой вывернул руку Мэттью, заставляя его с криком выпустить цепочку. Медальон упал на пол с легким звоном. Адам в это время встал между Вейсом и Элеонорой, его поза была чистой угрозой.       — Убирайся. Пока можешь ходить на своих двоих. — Марк направил Мэттью к выходу — Если я еще раз увижу тебя в радиусе километра от Ричардс, ты сам станешь частью декораций в этой комнате. Навсегда.       Вейс швырнул на них полный ненависти взгляд, но слова застряли у него в горле. Он вырвался из захвата Марка и, пошатываясь, выбежал из комнаты.       Адам поднял подвеску, протягивая Элеоноре. Он снял свою маску, его лицо было искажено остатками ярости, но в глазах читалось облегчение и стыд.       — Элеонора… я…       Она не дала ему договорить. Сжав в руке драгоценный аквамарин так сильно, что металл врезался в кожу. Затем она подняла на Адама взгляд. В ее глазах не было слез, только холод.       — Ты думал, я бы пошла с ним по своей воле? — ее голос был тихим, но каждое слово резало как лезвие.       Адам опустил голову.       — Я видел, как он протянул тебе руку… а ты…       — А я что по-твоему? Я просто увидела вещь, которую считала украденной и потерянной навсегда! И ты позволил своей гордости и глупым слухам ослепить себя. — Она немного успокоилась. Марк, понимая, что его присутствие лишнее, тихо вышел, прикрыв за собой дверь.       — Прости, — выдохнул Адам. Это было не оправдание. Это было признание собственной глупости. — Я… допустил, чтобы эта война между нами снова взяла верх. Я не защитил тебя. Я усомнился в тебе.       Элеонора медленно разжала ладонь, глядя на сверкающий камень.       — Он использовал память о моей матери, чтобы заставить меня подчиниться, — прошептала она.       Адам подошел ближе, но не смел прикоснуться.       — Что я могу сделать?       Она наконец подняла на него глаза.       — Больше никогда не сомневаться во мне. Даже если все улики мира будут против. Потому что я… — она сделала паузу, — …я на твоей стороне, Адам. Как бы странно это ни звучало       Он кивнул, и в его горле стоял ком.       — Больше никогда. Клянусь. — Он осторожно, как будто боясь спугнуть, обнял ее, и на этот раз она не оттолкнула его, а прижалась лбом к его груди, все еще сжимая в руке холодный аквамарин — символ прошлой боли, которая едва не разрушила их только зародившееся настоящее.

***

      Шарлотта поймала Марка в полутемном коридоре, вдали от шума возобновившегося бала. Её маска была сдвинута на лоб, а глаза горели тревогой и любопытством.       — Какого чёрта случилось, Марк? — выпалила она, хватая его за рукав. —Я видела, ты и Адам, как угорелые понеслись куда-то, а потом Вейс вылетел, бледный как призрак.       Марк отвёл её ещё дальше, в нишу у окна, его лицо было серьёзным, без обычной насмешливой ухмылки.       — Случилось то, на что мы с тобой не рассчитывали, принцесса. Вейс оказался не просто злым болванчиком. Он нашёл на Ричардс настоящий рычаг. Не финансовый и не репутационный. Личный. Очень личный.       — Какой? — нахмурилась Шарлотта.       — Неважно, что именно. Важно, что он мог заставить её сделать, что угодно под угрозой это уничтожить, — его голос стал тише. — Это уже не игра в ревность, Шарлотта. Это было опасно. Для неё. Если бы мы вовремя не ввалились…       Он не стал договаривать, но по его тону она всё поняла. Её собственное легкомысленное участие в интриге внезапно обрело горький привкус.       — Всё обошлось, — добавил он, проводя рукой по лицу. — Вейса выпроводили. Но…       — Но что?       Марк посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на редкое для него предчувствие неприятностей.       — Но твой братец сейчас там, пытается все уладить с ледяной королевой. И когда мы вернёмся в Стейт Холл… — он тяжело вздохнул, — …он устроит нам такую взбучку, что мало не покажется. Не столько даже мне, сколько тебе. Он ведь догадается, откуда ветер дул с этими слухами.       Шарлотта сглотнула. Мысль о гневе Адама, холодном, тихом и смертельно опасном, заставила её поёжиться. Она привыкла к их соперничеству, к его раздражению, но не к настоящей ярости, направленной на неё из-за того, что она могла ненамеренно поставить под удар кого-то другого.       — Что будем делать? — спросила она, уже без прежнего вызова.       — Для начала — держаться подальше от них пару дней, если получится. Дать пыли осесть, — сказал Марк, его мыслительный механизм уже работал на оценку ущерба. — А потом… признавать, что просчитались. Частично. Без подробностей. И надеяться, что ледяная королева не решит добавить нам жести со своей стороны. Она сейчас, наверное, не в самом милосердном настроении.       Он посмотрел в сторону зала, откуда доносилась музыка. Игра, затеянная ради забавы, обернулась реальной угрозой и щелчком по носу. Марк не любил проигрывать, но больше всего он ненавидел, когда ситуация выходила из-под контроля. А сегодня она вышла.       Теперь оставалось только минимизировать последствия и вынести урок: с Элеонорой Ричардс и Адамом Эйнсвортом, особенно когда они вместе, шутить опасно. Их личная война закончилась, и теперь у них был общий фронт. А против общего фронта Эйнсвортов и Ричардс не устоит ни одна, даже самая изощрённая, студенческая интрига.       Шарлотта, почувствовав его близость в полутьме коридора и услышав о надвигающейся буре от брата, внезапно ощутила прилив адреналина от опасности и, горечи от провала… Что перерастал в странное, навязчивое желание. Её щёки залились тёмным румянцем, видимым даже в слабом свете.       — Предлагаю тогда… спрятаться от них прямо сейчас, — прошептала она, её голос звучал чуть хрипло. — В каком-нибудь укромном месте. И скинуть… этот стресс.       Марк прищурился, изучая её разгорячённое лицо. Он медленно провёл большим пальцем по её нижней губе, чувствуя, как она дрожит.       — Ты даже в такой ситуации найдёшь повод для близости, принцесса. Ненасытная.       Но сам он не стал сопротивляться. Притянув её за собой, он нашёл поблизости пустую комнату отдыха для гостей, небольшую, с диваном, креслом и глухими стенами. Дверь закрылась за ними на щеколду, отрезав их от внешнего мира.       Здесь не было времени для нежностей или игр. Повернув её к себе спиной, Марк одним ловким движением расстегнул застёжку на её платье, и тёмно-синяя ткань соскользнула на пол, оставляя её в одном лишь кружевном черном белье. Он тут же прижал её к себе, его руки скользнули по её животу, а губы обжигающе коснулись обнажённого плеча. Другим движением он стянул с неё тонкие трусики, даже не пытаясь их аккуратно снять.       Направляя себя, он вошёл в неё сзади одним резким, глубоким толчком. Шарлотта вскрикнула от неожиданности и наслаждения, её ладони упёрлись в прохладную стену.       — Принцесса… ты ходила там, среди всех этих людей, такая мокрая? — прошептал он на ухо, его голос был грубым от желания. Его руки сжали её бёдра, задавая безжалостный, быстрый ритм. — Это тебя завело? Вся эта опасность? То, что мы могли всё испортить?       Она не могла ответить, только глухо стонала, её тело отзывалось на каждое его движение с животной отдачей. Одна из его рук скользнула вверх, грубо обхватила её грудь, оттягивая сосок между пальцев, сжимая и надавливая с такой силой, что между болью и удовольствием не было грани.       — В тебе… столько дерзости, — выдохнул он, ускоряясь, вгоняя в неё себя всё глубже, прижимая её грудь к стене. — Такой яд… что его не вытрахать, даже если биться до конца веков. Ты отравляешь, принцесса.       Его слова, смешанные с физической агрессией их соития, были одновременно оскорблением и высшей похвалой. Шарлотта чувствовала, как сгорает всё: стыд, и страх перед братом, и злость на саму себя. Оставалось только это грубое, первобытное соединение, в котором они находили странное, извращённое утешение и понимание. Она кончила быстро, почти молча, сдавленно закричав в свою же ладонь, её тело содрогнулось в его железных объятиях. Марк, почувствовав как она сжимается, с низким, победным стоном последовал за ней, в последнем, глубоком толчке вжимая её в стену.       Они стояли так несколько мгновений, тяжело дыша, Марк всё ещё прижимал Шарлотту к прохладной поверхности, он медленно отстранился. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только их дыханием. Стресс был сброшен. Но осадок — от их провала, от последствий, от этой токсичной связи — остался. И они оба знали, что завтрашнее утро принесёт расплату.

***

      Элеонора стояла в объятиях Адама, не отталкивая, но и не обнимая в ответ. Её тело было напряжённым, как натянутая струна. Она смотрела не на него, а куда-то в пространство за его плечом, всё ещё сжимая в ладони холодный металл медальона.       — Я не вру тебе, Адам, — её голос прозвучал тихо, но с ледяной чёткостью, разрезая тяжёлое молчание комнаты. — У нас есть договорённость. Честность. Прозрачность. Если ты не будешь этому доверять… если одна лишь тень сомнения может всё разрушить, то всё, что нас связывает, не имеет смысла. Оно построено на песке. — Её слова упали на него, как холодная вода. Он знал, что она права. Всё их хрупкое перемирие, их союз, их интимность — всё это висело на тончайшей нити взаимного доверия, которую он сегодня чуть не порвал.       — Ты права, — выдохнул он, его голос был полон горечи. Он опустил голову, его лоб коснулся её волос. — Я виноват. Полностью. Эти двое… — он имел в виду Марка и Шарлотту, — решили сыграть на моих старых демонах. На боли от предательства Софии… и на старой, глупой вражде с твоей фамилией. А я, как последний дурак, позволил им себя одурачить. Я увидел то, что хотел увидеть: угрозу, обман, а не то, что было на самом деле.       Он осторожно отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Его зрачки были расширены, в зелёной глубине плескалась буря стыда и осознания. Он взял её свободную руку, и прижал ладонь к своей груди, прямо над бешено бьющимся сердцем.       — Прости, — прошептал он, и его голос дрогнул. Его действительно немного потряхивало от леденящего душу понимания, насколько всё могло бы пойти не так. — Я чуть не допустил непоправимого. Из-за своей гордыни. Из-за своих… призраков. Он мог причинить тебе боль, а я… я почти позволил этому случиться.       В его глазах она увидела не того самоуверенного наследника, а Адама из раздевалки — уязвимого, сбитого с толку, способного на раскаяние и это раскаяние было искренним.       Элеонора медленно разжала пальцы, выпуская медальон на ладонь. Она посмотрела на него, а затем подняла взгляд на Адама.       — Твои демоны, это твоя проблема, Адам. Не моя. Я не София. И я не «дочь Ричардса» в том смысле, в каком ты привык её ненавидеть. Я та, кто стоит перед тобой. Тот, кто пошёл с тобой на этот рискованный союз. — Она сделала паузу. — И я готова дать тебе ещё один шанс. Только один. Потому что то, что сегодня произошло… больше не должно повториться. Никогда.       Это не было всепрощением. Это было условие капитуляции с его стороны и жёсткое перемирие с её. Адам понял это. Он кивнул, не в силах вымолвить больше слов. Затем он притянул её к себе и поцеловал с облегчением, с обещанием и с глубочайшим раскаянием. В этом поцелуе была клятва — не только ей, но и самому себе — быть лучше. Доверять и видеть.       Когда они вышли из комнаты, держась за руки, маскарад для них был окончен. Они покинули поместье через чёрный ход, избегая любопытных взглядов и праздничного шума. Поездка до Стейт Холла прошла в тишине не враждебной, это была тишина облегчения, усталости и слишком сильных, ещё не обговоренных эмоций.       У её двери Элеонора остановилась, не сразу находя ключ-карту. Она не смотрела на него, когда спросила, и её голос прозвучал тише обычного: — Останешься сегодня у меня?       Адам, уже настроившийся уйти в свою комнату, чтобы дать ей пространство, замер. Он подошёл ближе, взял её за руку. Её пальцы были холодными и слегка дрожали. Адреналин, что держал её в тонусе всё это время, наконец отступил, оставив после себя пустоту и дрожь. Её ледяная маска треснула, обнажив бледный, испуганный профиль.       — Я хочу… чтобы ты помог забыть его прикосновения, — выдохнула она, наконец подняв на него глаза, полные немой мольбы и отвращения. — Очистил от этой грязи.       Адам кивнул и, не выпуская её руки, повёл внутрь, прямо в ванную комнату. Он бережно расстегнул её платье, помогая ей высвободиться из сложного фасона, и оно упало на пол. Затем снял с себя свой смокинг. Элеонора стояла посреди комнаты, обнажённая, все еще сжимая в кулаке подвеску, будто она была её единственным якорем.       Адам осторожно разжал её пальцы, взял цепочку и, обходя её, застегнул застёжку у неё на шее. Холодный камень лёг на кожу между ключицами. Он наклонился и поцеловал то место, где заканчивалась цепочка, его губы были тёплыми и нежными.       Он включил воду, отрегулировал температуру до тёплой, почти горячей, и завёл её под струи. Вода моментально сделала её волосы тёмными и тяжёлыми, стекла по её плечам, спине.       — Закрой глаза, — мягко приказал он, нанося на ладонь ароматное гелевое мыло с тем же, мятным запахом. — И просто дыши. Сосредоточься только на моих руках. Ни на чём другом.       Она кивнула, закрыла глаза и выдохнула долгое, сдавленное:       — Хорошо.       Его руки двигались медленно, методично, с почти ритуальной тщательностью. Он мыл её плечи, спину, проводил намыленными ладонями по каждому позвонку, как будто стирая следы чужих пальцев. Он обхватил её талию, смывая невидимую грязь. Затем перешёл к животу, к бёдрам. Он не пропускал ни одной участка, ни одного изгиба, смывая мыло потоками воды, а затем снова нанося его, как бы заново обозначая границы её тела, которые были нарушены.       Когда его пальцы, скользкие от мыла, коснулись самых интимных мест, она не вздрогнула от страха, а тихо простонала — звук, полный облегчения и чистого желания. Он ласкал её с нежностью, которую редко когда проявлял, смывая следы чужих прикосновений и подменяя их своими, мягкими и бережными касаниями.       После того как последняя капля мыла была смыта, и её кожа под струями воды стала чистой и розовой от тепла, она сама повернулась к нему. Её глаза были мутными от наслаждения и потребности. Элеонора потянулась к его губам и, целуя его, прошептала прямо ему в рот: — Продолжай, не останавливайся       Это было всё, что ему было нужно. Адам прижал её к прохладной кафельной стене, её грудь упёрлась в плитку, а спина выгнулась навстречу ему. Его руки обхватили её под грудью, прижимая ещё сильнее к себе, к своему телу, которое уже было готово к ней. Вода лилась на них обоих.       Он вошёл в неё одним плавным, но глубоким движением, заполнив полностью. Оба застонали одновременно — он от обжигающей плотности, она — от долгожданной полноты и чувства защиты. Его бёдра бились о её ягодицы под струями воды, а одна из его рук опустилась ниже, между её ног. Его пальцы, ловкие и знающие, нашли её набухший клитор и начали стимулировать его в такт своим толчкам.       Это был не просто секс. Это было заклинание. Каждое движение Адама было направлено на то, чтобы стереть, переписать, заместить. Вода смывала одно, а его тело и руки вписывали новое. Он шептал ей на ухо слова нежности, освобождения: «Моя», «чистая», «со мной». Его дыхание смешивалось с паром.       Элеонора отдалась полностью, её стоны терялись в шуме воды, а пальцы скользили по мокрому кафелю. Стимуляция и внутри и снаружи — доводила её до края с головокружительной скоростью. Когда первый оргазм накатил на неё, это была не просто разрядка, это было освобождение. Её тело затрепетало в его руках, и она закричала, приглушённо, в собственную руку.       Адам не остановился. Он замедлил ритм, давая ей перевести дух, но не прекращая движений руки. И вскоре, к её собственному изумлению, он снова довёл её до пика, на этот раз более глубокого, долгого, выворачивающего наизнанку. Только когда её ноги подкосились, и она полностью обмякла в его объятиях, он позволил себе последовать за ней, с низким, хриплым стоном вложив в неё всего себя, каждую каплю напряжения и раскаяния.       Они стояли так под водой ещё несколько минут, тяжело дыша, его тело всё ещё прикрывало её сзади. Адам придерживал ее не давая упасть. Выключив воду и завернув в огромное, мягкое полотенце, он отнёс ее на кровать, и лёг рядом, притянув её к себе. Они заснули, не говоря ни слова. Грязь была смыта. Воспоминания — не стёрты, но отодвинуты, замещённые чем-то новым, тёплым и нежным, что пахло мятой, его кожей и чистотой.